Заметив мой вопрос, он морщится, качая головой: не время.

Что же, с этим соглашусь. Самое главное – успокоить Джерри.

– Солнышко, - поворачиваюсь к ушку белокурого создания, предпринимая очередную попытку помочь унять такие горькие слезы, - мой маленький, я очень сильно тебя люблю. И папа очень-очень тебя любит. Чтобы не случилось, ты все можешь нам рассказать. Я обещаю, что ничего страшного больше не случится. Мы все тебе поможем.

Джером судорожно вздыхает. Морщится.

– Папа… - едва слышно бормочет он, а затем отстраняется, заглядывая мне в глаза, - папа…

Эдвард наблюдает за происходящим со своего места с каменным выражением лица. Боится подойти ближе, дабы не вызвать истерику сына снова, но вместе с тем хочет этого так отчаянно, что подобное нетерпение густо заполняет комнату.

– Да, милый, папа, - подбадриваю я, кивая, - с папой все хорошо. Он здесь, видишь?

– Папа… - снова повторяет мальчик, низко опуская голову, сглатывает. Я не поняла. Он хочет сказать другое.

– Джером?
– мужчина приседает, стремясь поймать взгляд сына. Зовет его тихим и нежным голосом.

Взволнованно глядя на малыша, не сразу подмечаю немой ответ. Изгибаясь, едва розоватые губки произносят уже знакомое слово. По слогам.

«Ма-ма».

Мама…

– Мама?

Эдвард настораживается, хмурясь. Джером кивает.

– Пло-хая, - проговаривает, съежившись. Вздергивает голову, заглядывая внутрь моих глаз быстро наполняющимися новыми слезами «драгоценными камушками». Надеется, что повторять заново не придется.

Плохая – я? Или Ирина? Эдвард поговорил с ним о ней, обо мне?

Черт!

– Солнышко, я буду хорошей, - обещаю, пожимая бледные ладошки, - если я тебя обидела, прости, пожалуйста.

Малахиты распахиваются сильнее прежнего. Со свистом втянув воздух, мальчик прижимается ко мне, целуя, как и папу утром, в щеки.

– Моя… - шепчет и гладит по коже, - моя…

– Хорошо, - не могу скрыть некоторого успокоения, что поселяется внутри при обнаружении, что прежнее слово предназначено не мне, - хорошо, мой маленький. Я твоя. Полностью твоя. Не бойся.

«Мама», «нет».

– Не мама, нет, Белла, - соглашаюсь с немой фразой, целуя его, - я твоя Белла. И я тебя люблю.

По-прежнему подрагивая, мальчик устало кивает, устраиваясь на моем плече. Продолжает плакать, но уже гораздо тише. Слезы кончаются.

Глажу детскую спинку, смотря на Каллена-старшего, по-прежнему сидящего на полу. Беспомощность явно прорезается на выбеленном лице. Происходящим он напуган ничуть не меньше маленького ангела.

Разговор был несвоевременным. Я оказалась права.

Одними губами зову его подойти ближе. Не хочу видеть там.

Сначала Эдвард отказывается, но затем, устав сдерживаться, дает свое согласие, поднимаясь с пола.

Нагибается к белокурым волосам сына, оказываясь рядом с нами, зарывается в них.

– Прости, мой маленький, - раскаявшись, шепчет он, готовый в любой момент отойти, если Джером не примет извинений, - мамы больше здесь не будет. Я тебе обещаю.

Выждав не более десяти секунд, Джером, тихонько всхлипнув, высвобождает одну из рук, обвивая ею папу. Прижимается к нам обоим.

Верит.

…К вечеру у Джерри поднимается температура. Горячая, почти обжигающая детская кожа сводит с ума нас с Эдвардом обоих. Дрожа и хмурясь, белокурое создание лежит посередине кровати, укрытое двумя, как после побега, одеялами, не отпуская ни меня, ни папу, от себя ни на шаг. Изредка малыш что-то едва слышно бормочет, крепче стискивая мою руку. Действие таблетки, принесенной Джаспером, начинается на десять минут позже заявленного времени, и лишь тогда, когда мальчик засыпает, у Эдварда появляется возможность позвонить Флинну.

– Через час, - сообщает он, вернувшись в комнату и откладывая телефон на тумбочку, - пока он все равно спит.

– Мне кажется, здесь нет ничего серьезного, - негромко говорю, с нежностью глядя на маленького ангела, - он просто перенервничал.

– Наверное… - мужчина закрывает глаза, укладываясь на кровати и прижимаясь губами ко лбу сына. Шепчет что-то настолько тихое, что уловить не предоставляется никакой возможности.

Похоже, верит настолько же, насколько я сама, не смотря на все уверения.