Надь-Михали очень маленький город; но я никогда не видел в столь маленьком, как это, местечке такого большого скопления людей. Когда мы вступили в него, они толпами шли нам навстречу, и когда мы проезжали верхом по рыночной площади, вокруг теснилось такое множество людей, что мы едва прокладывали себе дорогу. Я, скорее, ожидал из-за близости неприятеля увидеть местечко пустым, или почти пустым. Вместо этого, городок чуть ли не трещал по швам. Кроме того, мне было совершенно неясно, где живет эта масса людей. Позднее я узнал, что они по большей части пришли из деревень, во всяком случае, так говорили. Кроме того, я видел многих, которые несомненно были горожанами. С некоторыми из них позднее я познакомился. Казалось, Надь-Михали страдает от настоящего переизбытка чиновников и членов их семей, от отставных офицеров, начальников округов, или комитатов, как говорят в Венгрии, знатных дам из монастырских приютов для престарелых, членов монашеских орденов, лиц духовного чина, священнослужителей и тому подобных. Сюда же следует причислить прислугу всех этих людей; здесь находилось бесчисленное количество коммерсантов, и казалось, что у окрестных помещиков нет больше никаких дел, кроме как постоянно ездить в город; даже крестьяне и их батраки и батрачки шатались по городу толпами, предположительно потому, что у них теперь не было никаких сельскохозяйственных работ. Я удивлялся, откуда у них столько денег, чтобы жить в городе, — поскольку они жили не очень экономно, — как я скоро заметил, настоящая страсть к удовольствиям, иногда даже сумасшедшая веселость гнала людей в трактиры и шинки, — и на это они убивали все свое время. Наконец, я ничего другого не мог предположить, кроме того, что они все собрались в городе, потому что здесь из-за близости русских они считали себя в большей безопасности, чем в сельской местности, и расходовали здесь все свои деньги, вместо того чтобы оставлять эти деньги мародерам или каким-либо другим людям, которые могли у них эти деньги отнять. Но и сами горожане были не менее расточительны и сорили деньгами направо и налево. Здесь жили хорошо не только в качественном, но и в количественном смысле: здесь кишело столько людей, каждая отдельная семья была чрезвычайно многочисленной, и у каждого, кроме детей и внуков, набиралось еще невероятно много других родственников, так что мне, если даже не говорить о пресловутой плодовитости венгров, буквально пришлось предположить, что они никогда не умирают.

Когда мы вступили на рыночную площадь, нас окружило множество людей, восклицая и размахивая платками; нам дали приказ спешиться, и в следующее мгновение мы, офицеры, были окружены толпами жителей, в большинстве своем нашего сословия, и они обращались с нами самым любезным образом, представлялись и говорили, что для них будет честью, если мы у них остановимся. Живут они хотя и в некоторой тесноте, но для нас они место найдут. За нас буквально дрались; сыпались, как дождь, приглашения от совершенно незнакомых людей на званые обеды, ужины и приемы. Вдруг сразу настроение полностью изменилось, речь о неприятеле больше не шла. Никто, кажется, не думал, что русские могут нагрянуть. Вместо этого, по-видимому, ни у кого не было никаких других забот, кроме как нас приветствовать, приглашать и заботиться о наших развлечениях.

Расквартирование шло своим чередом. Несмотря на то, что от предложений не было отбоя, все же выбор оказался трудным, особенно по размещению рядового состава и лошадей. Впрочем, Землеру пришлось отвлечь целый взвод на охранение: три четверти взвода — на северный край местечка, остальных — на так называемый Градек (так именовалась небольшая гора, где располагалась капелла). Оттуда, сверху, нужно было постоянно наблюдать за всей местностью и в ночное время: не покажутся ли движущиеся огоньки, например, от русских тыловых частей. Для последних двух взводов место для ночлега нашли с трудом.

Мы, офицеры, в конце концов все расположились в монастыре. Мы посчитали это наилучшим выходом, чтобы не обидеть никого из тех, кто проявил свое гостеприимство, если бы мы приняли приглашение одного, а другому бы отказали. Монастырь мог считаться, так сказать, нейтральным местом. Кроме того, там была и сравнительно наибольшая площадь; мы могли жить вместе, и рядом с нами располагался эскадрон, поскольку его разместили в хозяйственных постройках, — после некоторых усилий, но все-таки к взаимному удовлетворению.

Между тем начало смеркаться, и мы, Землер и я, объехали еще засветло караулы на окраине местечка, проскочили через тополиную аллею к Градеку, где мы проверили, как содержатся лошади подразделения, которое там разместилось, и, наконец, поднялись к капелле. Этот зигзагообразный путь, который нам надо было преодолеть, занял минут пять. Он вел наверх под хвойными деревьями, довольно крутой и обледенелый, к месту расположения часовни. Наверху, в капелле, команда развела костерок. Дым выходил через выбитое окно. Землер, опасаясь, что ночью свет заметят, приказал занавесить окно, да притом с помощью нескольких больших бурых солдатских шинелей. Принесли также охапки соломы, чтобы помягче было спать. Здесь, наверху, командовал надежный вахмистр.

Облокотясь на барочную каменную балюстраду, которая окольцовывала небольшую площадку вокруг капеллы, мы смотрели вниз, в пропасть. Несмотря на опускающиеся сумерки, вид отсюда открывался широкий, даже неестественно обширный, и местность простиралась далеко на север, до отрогов Карпат, поднимающихся словно кулисы, и она бы просматривалась еще дальше, если бы сверху ее не ограничивал плотный, давящий слой облаков, нависавший над всей окрестностью. Но долину Лаборчи мы просматривали вверх почти до Гомонна.

Город, столь перенаселенный, впрочем, тоже виделся как на ладони, и совсем пусто и безжизненно простирались заснеженные окрестности. Мы не видели ни следов людей, ни крестьян, ни повозок, ни войска, даже ни одного дымка над крышами деревень. Ландшафт застыл, словно выкованный из железа. Стояла мертвая тишина, не лаяла ни одна собака, не гремела ни одна повозка, только из самого Надь-Михали, который начал окутываться розоватым туманом огоньков, к нам поднималось легкое жужжание, возможно, от шумного говора многих людей.

Вид этого ландшафта преисполнил меня огромной печалью, и это чувство было столь же сильным, как, собственно, все ощущения этого дня: крайнее напряжение нервов, внезапное головокружение, склонность к грезам, ожесточенные перепалки, удивление, смятенность, — ни одно из чувств не отсутствовало, разве что кроме чувства равнодушия, как не бывает никакого равнодушия в настоящих грезах, были лишь сильные и сверхсильные переживания. Землер тоже молча уставился вниз и смотрел долго и совершенно неподвижно и, как мне показалось, с таким исполненным ненависти взглядом, что мне наконец стало нехорошо, и я захотел его спросить, что с ним, когда он снова шевельнулся — с легким стоном, как если бы он катался по земле, весь пронизанный болью.