— Как она? — нетерпеливо спросила я.

Его объяснения по телефону о здоровье Эвы пугали: что-то насчет шумов в сердце и припадка. Она уже вернулась из больницы и сейчас дома. Но лучше мне самой с ней увидеться.

Мы сели в машину, и началась полуторачасовая поездка в груде ржавого металлолома, изнурительно взбирающегося по холмам, огибающего прямоугольные повороты, трясущегося вниз по крутым склонам. Ко мне мстительно вернулась тошнота, но я сдержала ее, достав расплавленный, прилипший к фантику леденец. С моего возвращения из Нью-Йорка на мне было Кристинино кольцо, подарок дома Диора, но теперь мне пришлось его снять. Во время перелета моя рука сильно распухла. Я ощущала непонятную слабость.

Мои попутчики были немногословны, но я узнала, что Жака наняли, чтобы смастерить книжные полки для кипы журналов Джона, регулярно высылаемых из Лондона одним из его «товарищей» времен существования общины. Мы свернули с трассы А на трассу Б, а затем и вовсе переехали на ухабистую дорогу, рассекающую тенистый сосновый бор. Наконец, машина заворчала, притормаживая у старого каменного дома с лестницей, ведущей к длинному узкому накрытому балдахином балкону. У дверей возвышался мощный дуб, высота которого достигала второго этажа.

Джон шел первым, я покорно следовала за ним. Плотник взял сумку из машины, затем вернулся и достал вторую. Глядя, как он уезжает, я поняла, что по-настоящему заперта здесь. Единственным транспортом являлся старый ржавый мотоцикл, похожий на страдающую артритом дворняжку, который стоял на заднем дворе. Джон надавил всем телом на дверь, она скрипнула и поддалась. Внутри оказалась холодная темная комната с побеленными стенами и пустым камином. В первое мгновение я ощутила запах древесных опилок, а затем увидела Эву. Она лежала на диване, укрывшись старым пледом, и слабо улыбалась.

Я обняла ее, почувствовав, что у меня на глазах выступили слезы.

Эва погладила меня по волосам и прошептала:

— Дорогая, как хорошо, что ты приехала!

Что-то было не так.

Эва явно была слаба. Она оставалась на диване весь вечер, но ничего толком не могла сказать насчет течения или подробностей болезни. Кажется, у нее было «неустойчивое сердцебиение» (не уверена в точности передачи медицинской терминологии) и она принимала успокоительные лекарства. У меня сложилось впечатление, что Эва с Джоном с трудом понимают поставленный врачами диагноз, причиной чего является языковой барьер. Эва отказалась оставаться в больнице. Я боялась за нее и надеялась, что на самом деле у нее нет ничего серьезного.

Ночь накрыла нас словно плотная черная материя, температура воздуха неожиданно понизилась. Без солнечных лучей, пробирающихся сюда сквозь жалюзи, дом казался холодным и безжизненным. Меня охватила дрожь, но я не смогла найти дров, чтобы растопить камин.

Тем временем Джон пошел в кухню и принес паштет, черствый французский батон, половину головки сыра камамбер и несколько помидоров. А также еще одну бутылку бургундского. Эва сказала, что не голодна, мне все еще не здоровилось, поэтому мы с ней наблюдали, как Джон жует, запивая вином.

— Каков настоящий диагноз?

Джону было неловко. Эва ушла спать, медленно пройдя через комнату и с трудом поднявшись по лестнице. Но, несмотря на это, она решительно отказалась от предложенной ей помощи. Мои расспросы заставляли Джона лишь чаще прикладываться к бутылке. Вид у него был отрешенный. Я легла спать с твердым решением попросить завтра плотника отвезти меня в больницу, когда он придет утром. Я сама разыщу лечащего врача Эвы, чтобы выяснить, что происходит. Меня беспокоило, что она, возможно, принимает не те лекарства. Эва вдруг показалась мне старой, слабой и беззащитной. Я решила сделать все возможное, чтобы ей помочь.

Я проснулась от звука пилы, подскочила с кровати и ринулась вниз по лестнице. Я увидела в гостиной Жака, занятого работой. Он приветствовал меня улыбкой и продолжал распиливать доску. Проект был грандиозным: всю комнату нужно завесить рядами полок, поэтому работал Жак очень усердно. Солнечный свет лился сквозь открытые окна, и я взглянула на окружающие дом поля. За полями плотным кольцом смыкался лес, а трава была еще зеленой после зимних дождей. Я лишь сейчас заметила тишину, царившую здесь, душистый запах сосен и диких цветов. Это было сказочное место, — но помимо красоты в нем также присутствовала какая-то смутная тревога, словно нам угрожало нападение невидимого дикого зверя. На многие мили от нас не было ни души.

На запущенной кухне я набрала несколько полных ложек заварки из оловянной банки и заварила чай. В холодильнике было очень мало еды, зато повсюду на полках стояли бутылки вина. Я выпила чашку чая, вернулась в комнату и присела на край дивана. Мое знание французского ограничивалось школьной программой, с Гаем я всегда разговаривала по-английски.

— Je veux aller a l’hospital[23], — неуверенно произнесла я.

Жак перестал пилить и озабоченно взглянул на меня:

— Vous etes malade, mademoiselle?[24]