— А можно я Вовке похвастаюсь? — и думать забыв о крольчатах, с восторгом спросил Дима. Ему даже в голову не пришло узнать у дедушки о том, как можно отнимать новорожденных крольчат от матери. Все его мысли занял чудесный подарок, принадлежащий когда-то его отцу.

— Похвастайся-похвастайся, — добродушно засмеялся дед. — Ну же, беги быстрее, внучок, а то лопнешь сейчас от гордости.

Он подтолкнул внука к двери, и Дима выскочил наружу, вовсе не обидевшись на насмешку старика. С таким ножом в руке обижаться было просто глупо. Он был выше всего этого.

Отвязав лохматого молодого Лиса, получившего свое вовсе не собачье имя за чрезмерное любопытство, рыжую шкуру и длинную морду, Дима забежал в сарай, сунул трепещущих, подрагивающих крольчат в корзинку, устланную соломой, и через минуту уже выбежал за задние ворота. Нож он сжимал в одно руке, на другую повесил легкую корзинку. Лис, счастливо подпрыгивая, устремился вперед. Он очень любил гулять.

— Вот и все, — сказал негромко старик, садясь обратно в кресло и с кряхтением устраиваясь там поудобнее. — Больше не свидимся, внучок.

Дима спешил не меньше, чем Лис, то и дело убегающий вперед по тропе. Его наполняли вполне объяснимая гордость и нетерпение. Шутка ли?! Дед доверил настоящее оружие! Нет, он не будет с ним играть. Это не игрушка. И похвастается только дядьке Макару и Вовке. Уж перед Вовкой никак нельзя не похвастаться! То-то удивления будет! Вовка позавидует непременно, начнет клянчить нож подержать и он, Дима, конечно же даст. Как можно не дать?! Дядька Макар ни в жизнь Вовке ничего подобного не подарит, а у него, у Димы, отца-то нет, но вот отцовский нож появился…

Тут мальчик тряхнул головой, чувствуя, что вот-вот навернутся непрошенные слезы, и припустил еще быстрее. Он когда-то уже оставил боль утраты позади, а она снова нагнала его вместе с нежданным подарком. Конечно отец лучше ножа! И о чем он только думает?! Все бы на свете отдал, и этот нож и крольчат и… даже… Лиса, лишь бы отец был жив.

Мальчик стремительно сбежал по крутой тропке к ручью в глубокий овраг, поросший орешником и ивами. Его охватила влажная прохлада, пахнущая землей и осокой.

По искусственной ране оврага Дима уже очень скоро доберется до соснового леса, где на пронизанных лучами полянках растет много земляники, за которой дед его часто посылает; пробежит его насквозь и выйдет в поле, которое уже десять лет никто не пахал. На кромке и по левую руку уже растут молодые деревца — березки и осинки — которые, как говорит дед, через пару лет превратятся в непреодолимые лесные заросли. А с поля у самого горизонта уже видна будет дымка от топящейся печи, на которой готовят обед, и далекие крыши домов…

Лис шумно зашлепал по воде, захлюпал широким языком, лакая воду. Он был несказанно рад прогулке и не собирался упускать приятной возможности вымочить волосатое брюхо и всласть набегаться. В самом деле, сидеть целыми днями на цепи и изображать грозный вид охранника — не самое веселое занятие.

Зажав поплотнее корзинку с крольчатами, Дима сунул чудесный нож за потрепанный ремень брюк. Выпятил нижнюю губу и важно пошел вперед, но оскользнулся на неустойчивом камне и, соскользнув, оказался по щиколотку в воде, но вовсе не расстроился. Ну, намочил кеды, беда какая, лето же! Высохнут. Главное, что у него есть нож!

Более не заботясь о сухости ног, чавкая промокшими кедами и шлепая по воде, он устремился вперед по краю ручья, спотыкаясь и поднимая тучи брызг. Лис, задорно погавкивая, весело прыгал вокруг.

Тем временем старик неторопливо прошел в свою спальню, в которую вот уже много лет не заходила женщина. Бабка Димы рано умерла от рака. Это все проклятая рукотворная смерть, все Припять и Станция. Что ты сделала с нами?! Что ты сделал со всем миром?! Отголоски твоего шепота услышали все, твое дыхание коснулось всего мира…

В США зафиксирован повышенный уровень радиации…

Они тогда часто смотрели телевизор, новости там, сериалы. Насмотрелись, теперь вот даже телевидения тут нет.

Старик вздохнул, с трудом опустился на колени, которые противно и звонко хрустнули, достал из-под кровати небольшой облезлый сундук. Он поставил его на круглый стол, застеленного протертой от времени, пожелтевшей клеенкой, снял с сундука замок и откинул крышку. В этом сундуке он прятал то, чего его внучку видеть или трогать было необязательно. Старик достал из сундука фотографию и долго с содроганием вглядывался в поблекшие фигуры. Прошлое стало серым и пугающим, но все же он всякий раз ловил себя на мысли, что больше страха перед непонятным и неизвестным, в нем живет тепло и нежность к этим знакомым, любимым, хоть и ставшим неожиданно серыми лицам. И правда, на первый взгляд черно-белая фотография, таковой вовсе не была. Две фигуры, как и раньше, все еще хранили свой истинный цвет. Старик был одет в тельняшку и зеленые холщевые грубые брюки, а на совсем еще маленьком, нетвердо стоящем на ногах мальчугане была надета красненькая рубашка и смешные зеленые колготки.