— Допустим. Куда вы определили его?

— В РИАС. Пусть побудет там в лагере до поры до времени. Потом он пригодится.

— Согласен. И велите ему подобрать человек десять из тех, что с ним в лагере.

— Этого я не хотел бы. Людей я подберу сам.

— Как угодно. На этом закончим.

— Да, но у меня есть вопрос — такой, знаете, — необычный.

— А именно?

— Вот вы любите пословицы. А есть в английском языке такая поговорка — в гостях хорошо, а дома лучше? — И с самым невинным видом уставился на Боба в ожидании ответа.

— Да, есть, у нас говорят: East or West — home is best, — тут только до Боба дошел смысл поговорки. Чувствуя, что краснеет от унижения. Боб глядел в деланно-наивные глаза эсэсовца.

«Наглец! Что это за намеки? Ну, я тебе покажу после дня «икс».

И этот допрос можно было считать вполне успешным. Хойзер рассказал о своей связи с «Восточным бюро», фактически являвшимся шпионским центром, о чем раньше умалчивал. Эрих Вальтер был доволен, но домой, несмотря на позднее время, идти не собирался — он готовился к завтрашнему допросу.

— Эрих, а ты не думаешь, что твоя будущая жена через месяц начнет подыскивать себе дружка, если ты изо дня в день будешь являться домой затемно?

— Фелльнер, я тебя очень прошу никогда не шутить на эту тему.

Фелльнер, вставая из-за машинки, рассмеялся:

— Ого, как торжественно. А на свадьбу ты меня позовешь?

— Пока что свадьбы не предвидится.— Эрих, не поднимая головы, листал тетрадь с материалами.

— Что же мешает бедным влюбленным соединиться навечно?

— Я же просил тебя бросить эти шутки.

— Ну, ладно, ладно, романтик. Я бы на твоем месте...

Эрих, не закрывая тетради, бросил на нее карандаш и встал:

— Да уж ты бы... Слушай, я давно хотел тебя спросить,— ты был на фронте?

— Ну да, танкистом, у Роммеля в Африке.

Эрих свистнул:

— Вон тебя куда занесло. А на восточном фронте?

— Тоже был, но я там и дня не провел.

— Как же так?

— Да уж так вышло. Когда русские в нюне сорок четвертого прорвались в Белоруссии, нас срочно перебросили из Африки туда. Так спешно, что даже танки перекрасить не успели — представляешь, наши стальные коробки грязного желтого цвета на ярко-зеленом фоне белорусских топей? Ну вот, и в первый же день наш танк пошел в разведку — русские с ходу перебрались через Друть — есть там такая река, вроде нашей Заале. А там кругом болота, и мы засели. Командир танка у меня был хороший парень, мы с ним давно сдружились, хоть он и был старше чином. Он тоже из Рура. И до тридцать третьего, как и я, пионером был. В общем — сам понимаешь: нам раздумывать не о чем было. А вот стрелок у нас сволочной попался — его только-только прислали взамен старого, тот от африканского солнца одурел. Этот новый такой ярый наци оказался, куда против него годился сам Адольф. Он как раз и говорит — надо снять с танка пулемет и пробираться к своим. Я говорю — или тебе война не надоела? Ну, понимаешь, хотел с ним по-хорошему. А он, сопляк этакий, выхватывает вдруг пистолет и на меня. «С изменниками, — кричит, — надо, как с бешеной собакой: бить!» — И глаза у самого побелели, слюной брызжет. Но я-то этого не ожидал, и был бы мне тут конец, если бы не командир танка. Он как прыгнет сверху на мальчишку, так они в грязь и кувыркнулись. — Фелльнер изобразил руками, как они катились в грязь. Потом, помолчав, добавил: — Тут я подскочил, ну и... В общем, ушли мы не на запад, а на восток...

— И как тебе в плену пришлось? — Эрих, раньше несколько раз пытавшийся расспросить друга, решил не упускать такой случай. Еще бы, Фелльнер разговорился!

— Как сказать... Не рай, конечно. Но, по совести говоря, — разве могли русские каждому из нас в душу заглянуть? Почему мне должны были верить больше, чем остальным? Да и мне самому этого не надо было. Я — как все: работал, спал в бараке. Кормили нас хоть и не жареными гусями с яблоками да портвейна с рислингом нам хоть и не давали, но с голоду никто не умер, можешь поверить.

— А население как?

Фелльнер задумчиво погладил волосы на затылке.

— А что население? — Русские — народ на редкость добродушный. Я-то сам хоть им плохого ничего не сделал, но что им наша война принесла — сказать просто невозможно. Я до сорок седьмого в Воронеже работал — уж на что Шварценфельз в Старом городе побит — а там вообще одни холмы из битого кирпича. В глаза русским, конечно, стыдно было смотреть.

...Прощаясь в подъезде Управления, Эрих задержал руку Фелльнера в своей:

— А на свадьбу я тебя приглашу. С женой, конечно.

— Ты думаешь, я в этом сомневался? Я же хоть и плохой, но все же друг. Меня интересует только дата.

— Не бойся — подарок купить успеешь.

Просторный зал американского клуба был залит светом. Заполнившие его шумной толпой молодые люди щеголяли замысловатыми прическами, пестрыми галстуками с изображением скачущих ковбоев и голых женщин, и укороченными брючками, которые берлинцы презрительно окрестили «драй фиртель» — «три четверти».

— Хэлло, Карли! Что ты здесь делаешь? Твоя Барбара ждет тебя в постельке!

— Пусть подождет, потом крепче любить будет...

— Говорят, нам за это здорово заплатят?

— Да, ами денег не пожалеют, чтобы выбросить красных, и те из нас, кто вернется...

— Ерунда! Как только мы явимся, фопосы разбегутся, а русские не посмеют вмешиваться. Мы им зададим перцу! Так, что ты...

— Да я ничего, я говорю лишь, что и нам могут задать перцу...

— Проваливай отсюда, без трусов справимся!