Никон сжался и поспешил уйти от рабочих.

А после работы не утерпел и пристал к Покойнику:

— Ты Зонова знаешь?

— Это форсуна-то... тово, знаю. Как не знать? Им всем в глаза тычут... Пример, тово...

— Задается он, значит?

— Форсун... Бить таких, тово... Тогда бы... тово, не форсили...

— Бригада у него?

— Такие же, как и он... Партийные да комсомол... тово.

— Сердитый он... — покачал головой Никон. — Нынче на меня, сволочь, так накинулся!

— Умеет это он... Командовать...

— Командовать все любят... — обиженно согласился Никон.

С этого дня Никон стал приглядываться издали к Зонову и к его бригаде.

Покойник не жил в рабочем поселке. У него была квартира где-то на отшибе. Он ютился в избушке у каких-то старожилов, с которыми вел старинную дружбу.

— Мне... тово, дух несподручный там... — отговаривался он, когда его спрашивали, почему он не устраивается в бараке, где и удобнее и откуда ближе к шахте. — А тут... тово, мне и ладно...

Но находились догадливые шутники, которые по-своему объясняли нежелание Покойника переселяться в барак:

— Ему, вишь, оттуда далеко будет за водкой к шинкарям бегать!

Никон раз побывал у Покойника и ему там не понравилось. В грязной избе было душно и дымно. За перегородкой кричали какие-то бабы и плакал ребенок. Но Покойник чувствовал себя здесь как рыба в воде.

— Вали, парень... тово, — протолкнул он Никона на средину избы, — вали...

Проведя Никона в передний, заваленный рухлядью и завешанный одеждой угол, Покойник крикнул за перегородку и оттуда вышла толстая женщина.

— Ну, кого тебе? — неласково осведомилась она, в упор разглядывая Никона.

— Ты, тово... Степанида, сваргань... Половиночку, али тово... целую.

Женщина вернулась за перегородку и тотчас же вынесла литр водки.

Покойник с неуклюжей суетливостью стал выкладывать на стол хлеб, пару огурцов, большую солонку соли. Достав из ветхого шкапчика, висевшего на стене, пару грязных стаканов и поставив их рядом с бутылкой, он оглядел стол, осклабился и пригласил Никона:

— Садись, тово... Для крепкого, тово... знакомству.

Никону не хотелось пить. Он отказался. Тогда лицо у Покойника стало хмурым и злым и он угрюмо сказал:

— Пей, тово... деньги плачены... Седни, тово... я угощаю. А вдругорядь, тово... ты...

И, не сгоняя с лица угрюмость, снова крикнул за перегородку:

— Подь-ка, тово... Степанида!

Толстая женщина опять вышла из-за перегородки, молча прошла к столу и села рядом с Никоном.

— Вот, — указал Покойник на водку, — выпей, тово... с им... Молодой.

— Ну, выпьем! — оживилась женщина. — Выпьем, молоденький!

Она пристала к Никону и он выпил.

Охмелев от выпитого вина, Никон стал оживленней. Женщина прижималась к нему, хихикала, он чувствовал ее дряблую, душную полноту и это уже не отталкивало от нее. Покойник пил молча. Когда бутылка подходила к концу, он пошарил в карманах, взглянул на женщину, что-то сообразил и тронул Никона за колено.

— Ешшо бы, тово... Ставь...

У Никона не было с собою денег. Да и жалко было тратить их на водку. Но женщина присоединилась к предложению Покойника:

— Еще бы, молоденький!

И он пошел в барак за деньгами. Там увидел свою гармонь, сообразил, что не плохо бы поиграть, и захватил ее с собою.

Степанида даже взвизгнула от удовольствия, когда увидела, что Никон вернулся с гармонью.

— Ой, да ты, молоденький, на музыке играешь!

С музыкой веселье пошло по-другому. Никон лихо перекинул ремень через плечо и сыпанул веселую частушку. Из-за перегородки выглянуло несколько лиц. Покойник исподлобья взглянул на Степаниду и усмехнулся:

— Пляши, тово... Весельше...

Степанида охотно вылезла из-за стола, подбоченилась, игриво наклонила голову на бок, повела плечами и притопнула ногой.

— И-их!.. — пронзительно вскрикнула она и колыхнулась всем своим тяжелым рыхлым телом. — И-их!.. Пошла!

Наливаясь тугим хмелем, широко раздувая ноздри и неуклюже расставив руки, словно он собирался схватить кого-то и раздавить, Покойник выполз вслед за нею и с грохотом прыгнул на середину избы.

Никон заиграл быстрее и громче.