– И заработал, и потерял!..
– Хрип мой, облачил нас, двор, деревья и небо в готический нуар.
– ...А вернулся домой и вовсе нищим.

– Да, какая жалость!

В тот миг пришлось наблюдать мгновенное старение. Раньше видел такое лишь в кино, а тут на моих глазах за несколько секунд молодая цветущая женщина превратилась в старушку. На лице выступили тоска, безнадега, сотни разочарований и тяжелых утренних похмелий. Раньше в народе о человеке с такой симптоматикой говорили: "вконец истаскался".

– Ты надолго приехал?
– Она уже бочком, мелким шагом удалялась от неудачника, потеряв ко мне интерес. В который уж раз...

– Скорей всего, навсегда.

– Тогда увидимся...

– Возможно.

Вернулась тишина, вернулось биение сердца, ритмичный прибой крови в улитке среднего уха и подзабытый покой. ...Но ненадолго - из черного арочного зева сыпанула стайка учащейся молодежи, закружилась по двору, подняв пыль, разноголосицу, мельтешение. Я встал и направился к старой двери с тугой пружиной. И на этот раз мне довелось приложить усилие, чтобы протиснуться внутрь и придержать норовящее ударить по спине дубовое полотно. Я жадно втянул воздух, пытаясь уловить тонкую керосиновую отдушину, доводившую когда-то давно до ностальгической боли в груди. До того, как в дом провели газ, жильцы на лестнице разжигали примусы и керогазы, от чего стены и потолок приобрели устойчивый серо-черный цвет. Давно уж выбросили керосиновые горелки, а кисловато-горький запах, насмерть въевшийся в пористую штукатурку стен, настырно примешивался к другим привычным: жареного лука, томатной пасты, сапожной ваксы, нафталина, кофе и ванили. На какой-то миг показалось: вот он, дух керосиновой гари - но увы, самообман растаял, а я распознал среди веера семи ветров обыкновенный табачный дым.

Затаив дыхание, на цыпочках, бесшумно открыл и вошел в коридор своей квартиры. Я не был готов встретиться с жильцами, снимавшими комнаты, поэтому поспешил скрыться за дверью единственного нежилого помещения, которое служило временным складом мебели и вещей, доставшихся мне в наследство от родителей, покинувших сей мир. Странно, ни пыли, ни паутины, ни тлена - чисто, аккуратно и даже уютно. Я присел на стул, протянул руку к книжному шкафу и наудачу вытащил, раскрыл и прочел:

"После полуночи, вернувшись домой с ночной прогулки, Клингзор стоял на узком каменном балконе своей мастерской. Под ним головокружительно спускались террасы старого сада, беспросветного столпотворения густых крон, пальм, кедров, каштанов, церцисов, буков, эвкалиптов, опутанных вьющимися растениями, лианами, глициниями. Над чернотой деревьев белесыми бликами мерцали большие жестяные листья магнолий с полузакрытыми огромными, с человеческую голову, белоснежными, бледными, как луна и слоновая кость, цветками, от которых легко и мощно поднимался густой лимонный дух. Откуда-то издалека усталыми всплесками долетала музыка... Свет звезд тек по лесной долине, высоко и одиноко белела над бескрайним лесом часовня, зачарованная и древняя. Озеро, горы и небо неразличимо сливались вдали.

Наверно, если бы действительно поспать несколько ночей по-настоящему, часов по шести, по восьми, можно было бы отдохнуть, глаза стали бы снова послушны и терпеливы, а сердце спокойнее и прекратилась бы боль в висках. Но тогда прошло бы это лето, прошел бы этот сумасшедший сверкающий летний сон... Он прижался лбом и болящими глазами к прохладным перилам, от этого на миг стало легче. Через год, может быть, а то и раньше эти глаза ослепнут, и огонь в его сердце потухнет.

Никто не может все время днем и ночью гореть всеми своими огнями, ...каждый день помногу часов в жгучем труде... Дело идет к концу, растрачено уже много сил, сожжено много света глаз, истекла кровью изрядная доля жизни.

Внезапно он рассмеялся и выпрямился. Его осенило: не раз уже он так чувствовал, так думал, так боялся. ...Не раз уже он так жил, не раз осушал чашу, не раз полыхал ярким пламенем. ...С каждым разом конец горения становился все хуже, все печальнее, все разрушительнее. Но и это всегда превозмогалось, и... наступало воскресение, начинался новый пожар, новый взрыв подземного огня, начинались новые жгучие труды, новая блестящая опьяненность жизнью. ...И хорошо. Уладится, как не раз улаживалось".

Я закрыл книгу и глянул на обложку: "Герман Гессе. Последнее лето Клингзора". Помнится, с этого отрывка из повести началось мое увлечение феноменом Гессе. Именно так, случайно, выдернул книгу из стройного ряда на полке букинистического магазина на Кузнецком, прочел эти две странички, почувствовал тягучую сладкую боль только что пережитого чьего-то счастья, легкую вибрацию в руках, да и купил. Позже перечитал другие произведения Гессе, каждый раз очаровывался плавным омутом словесного потока, но такой пронзительности уже не встречал. Быть может потому, что узнал в умирающем художнике Клингзоре самого себя, узнал пророчество своего будущего? Конечно, масса информации, излившейся на мою не очень-то крепкую голову, затерла первое впечатление от этих строк, усталых, горящих неземной красотой. Однако же наступил этот час, когда книга снова упала мне в руки: перечитай и встряхнись!

Почему Бог так решительно разрушил мою налаженную, сытную жизнь, с привычным ритмом, с приятным окружением, в красивой экологически чистой местности? Почему тщательно выстроенная конструкция сложилась и рухнула подобно костяшкам домино? Ну, если честно, то да - перестал читать, храм посещал раз в полгода по великим праздникам, жирком заплыл, появилась порочная привычка сбегать от уколов совести в развлечения, стал шумным и суетливым, как те школьники, согнавшие меня со двора. А как потерял всё, так и потянуло в тишину, в покой, чтобы оглянуться, разобраться.

Помниться в детстве мы неосознанно стремились укрыться от угроз большого пространства в маленький мирок собственного детского уголка. Строили в лесу шалаш, ставили палатку, зарывались в землянку; даже в нашей просторной квартире я только в своей комнате с закрытой дверью чувствовал себя защищенным. Но и в детской комнате у меня был уголок между дальней стеной, шкафом и кроватью, укрытый сверху старой занавеской, наподобие полога. Там я складывал игрушки, книги, фонарик, разные очень нужные мелочи.