Проще всего удалось рассекретить красавицу Марину - гетера, девушка по вызову, служащая эскорта. Она решительно заявила, что "на дому не работает", поэтому неприятностей от нее ждать не приходится. Дома она всем мать родная, и борщ сварит, и портки постирает, и забинтует в случае нечаянного огнестрела.

Чуть больше времени потратил на Никиту - бывший бандит, которому авторитетное начальство поручило "тему" максимальной легализации доходов, полученных не вполне законными средствами. "Под него" открыли фирму, имеющую широкий спектр услуг от производства, включая ремонт, торговлю, до адвокатских и даже ритуальных - всё законно, прилично, комар носу не подточит. Никита восстановился в университете, который бросил, когда их группировка стала зарабатывать крупные деньги. От собратьев по оружию отличался трезвомыслием, осторожностью, носил кевларовый бронежилет, одевался в строгие костюмы и владел неплохим словарным запасом. Жалел сирот, инвалидов, стариков, часто раздавал милостыню, помогал семьям бойцов, убитых на разборках. В настоящее время перед ним стоит задача стереть из лексикона, жестикуляции, привычек криминальные рудименты и превратиться в добропорядочного бюргера.

Самой таинственной легендой обладал Владимир Назарович, он же Вовчик, он же Назарыч, он же Дед. За его спиной колесом, подобно крыльям, беспокойно трепетали две "ходки": одна - за взлом палатки с целью неурочного приобретения спиртного "ввиду горения труб и предобморочного состояния", другая - за нанесение лёгких телесных повреждений бывшей супруге вследствие обличения данной гражданки в подлой измене со слесарем-сантехником из коррумпированного ЖЭКа. Оба срока завершились "условно досрочным", потому как осужденный производственную норму перевыполнял, вдохновенно писал за всех юридически грамотные прошения, а в тюремном храме служил алтарником и даже произносил с амвона проповеди с цитированием по памяти из святых отцов.

Назарыч имел миролюбивый нрав, был начитан, аккуратен, чистоплотен и всю жизнь стремился быть достойным гражданином своей Родины, только с одним условием: своевременного опохмеления ради восстановления здоровья и мира во всем мире. С этим у него было строго - хоть ядерный взрыв под окном случись - а законные пятьдесят с утрева человеку плесни! Жил он на пенсию, подрабатывая где возможно, да еще на милостыню, которую ему не подавал только жадный и бессердечный - такое у него было выражение лица: взглянешь, проникнешься, и вот уж рука сама тянется в карман за кошельком: на, старче, возьми... чем могу... для тебя ничего не жалко. Потому что ты крайне честный человек.

Справа на стене я увидел бледную копию нашего с бабушкой портрета. Спросил, чьих рук дело?

– Это я сделал, - смущенно признался Назарыч.
– Думал, тебе понравится. Уж больно вы тут красивые! А я ведь помню твою бабушку. Я жил в соседнем подъезде, пока не посадили. Очень она уважительная женщина была, Царство ей небесное.

– Так это ты, старик, в комнате моей убирался!
– озарило меня.
– А я-то думал, откуда в нежилом помещении такая чистота и порядок.

– Верно, я, - кивнул старик.
– Всё думал, вернется хозяин, заглянет в свою комнатку и обрадуется. Может и не выгонит на улицу, сжалится над униженным и оскорбленным.
– И для большей убедительности хрипло всхлипнул, смахивая растопыренной пятерней несуществующую слезу.

– Да что же вы меня за жестокого и бессердечного держите!
– возмутился я.
– На улицу живых людей выгонять - это же нонсенс!

– Спасибо, гражданин начальник, - хрипло сказал старик и улыбнулся.
– Я твоей доброты никогда не забуду.

Ужин завершился на вполне дружеской ноте. Я по очереди обнял каждого и сказал:

– Господа, товарищи, братья и сестры! Мне очень и очень повезло!.. Право же не ожидал встретить в недрах моей жилплощади столь добрых и прекрасных соседей!.. В среду которых я - разумеется с вашего разрешения - с превеликим удовольствием!.. Вольюсь в качестве друга и соседа за номером четыре... Так что, если вы не против, возьмите меня к себе, с собой, за себя и всё такое...

Речь оратора, путаная и витиеватая, неоднократно прерывалась долгими и продолжительными аплодисментами. А потом мы вышли во двор и сделали несколько прогулочных кругов по кольцевой дорожке внутри периметра. А ночь, теплая и душистая ночь со звездами, ароматными шорохами и добрым сочувствием - приняла нас в нежные объятия. Никита всё было порывался "загрузить" меня какими-то срочными делами, я же как мог увёртывался, воздавая хвалу беспопечительности, как высочайшему духовному завоеванию человечества.

– А давайте, выбросим календари, часы, забудем про дела, нужду, болезни и непрестанную скорбь всего человечества и просто пойдем встречать пламенеющий восход, взявшись за руки. Так, что там дальше по сценарию? Ага! Выйдем на набережную и станем тихонько напевать задушевные песни о любви и дружбе.

– На какую еще набережную? Ночь на дворе. А до реки пёхать да пёхать, до утра не дойдем.

– Я же так, символически, для примера, чтоб покрасивше было. Наш двор и без того уютен и прекрасен, как рай.

– А, ну ежели, конечно, символи-и-ически...
– Старик покрутил корявой пятерней в воздухе.
– Тогда давайте хором, три-четыре: "Май течет рекой нарядной по широкой мостовой..." Только тихо! Не кричать...

– "...Льется песней необъятной, - зашептали мы хором, - над красавицей Москвой..."

Загрузка

– Прости, Никита, - сказал я за утренним кофе, - ты вчера пытался что-то сказать, а я улизнул от разговора, как уж от юнната...