Шрифт:
Акулина плакала и свое твердила:
— Монахи, батюшка, ваше благородие… Не слепая ведь я была… Свидетели видели… Монахи это!.. Выпивши они были… Пахло от них… водкой…
— Чем пахло? Чем? — закричал высоким бабьим голосом полицмейстер. — Ну-ка, говори… Чем пахло?..
— Вином, батюшка, водкой…
— Вином! — полицмейстер уставился в бабу выпученными серыми глазами. — Это что же, по-твоему, монастырь-то — кабак?! Монахи не богу молятся, а пьянствуют?! Ну, говори! Говори!..
Сразу перепутавшаяся Акулина забормотала.
— Не знаю, батюшка…
— Не знаешь?! — визгливо крикнул полицмейстер, перебивая Акулину. — А как же ты смеешь приравнивать святых людей к каким-то бродягам?! Да я тебя за такие показания туда запрячу, откуда ты не выскребешься!.. Эй, городовой!.. Кто там есть?
Из двух боковых дверей вошли и замерли у порога двое городовых.
Акулина дернула за рукав Паланьку. Обе повалились на колени и заголосили. Паланька выла без слов. А мать причитала:
— Прости, батюшка, ваше благородие… Темны мы… Прости. Може, ошиблась я… Не погуби!.. Свидетели были…
— Свидетели?! — шумел полицмейстер. — Вот я поговорю сейчас с твоими свидетелями!..
Полицмейстер бегал по кабинету, шумел и грозился. Потом обмяк немного. Вынул из стола деньги. Подал Акулине рубль серебряный, а Паланьке трехрублевую бумажку.
— Вот это вам подарок от его преосвященства… от настоятеля монастыря… Видишь, дура старая, как об вас пекутся святые люди?! Молятся за вас… жалеют вас! А ты каких-то бродяг за монахов приняла… Ступайте… Да языки прикусите!.. Сгною в тюрьме… если услышу что-либо про монахов!
Полицмейстер повернулся к городовому:
— А ну-ка, позвать сюда свидетелей!
Акулина и Паланька вышли из кабинета.
Ввели Ширяевых.
Взглянул Степан на полицмейстера и почувствовал, что в груди что-то захлопнулось. Перед ним за столом стоял тот самый человек с рыжими бакенбардами, который во время монастырской пирушки губами камаринского наигрывал.
— Как фамилия? — рявкнул полицмейстер, обращаясь к Степану и усаживаясь за стол.
— Степан Ширяев, ваше благородие… А это — моя жена, Настасья Петровна.
— Из каких?
Степан замялся, не сразу ответил.
— Из… из поселенцев, ваше вскоблаародие…
Полицмейстер медленно начал подниматься на ноги.
— Как?.. Как ты сказал?.. Поселенец?.. А где приписан?
— К Кабурлам приписан я, ваше…
— Значит, беглец? Бродяга?!
— Почему бродяга?.. По разрешению я… Срок вышел… И на богомолье мы…
— Срок вышел?! — опять петушиным голосом закричал полицмейстер, весь побагровев. — На богомолье! Это ты, может быть, подстроил со своими дружками… с такими же бродягами? А потом — сам же в свидетели? Ты что, святую обитель позорить?! Начальство подводить?!
Полицмейстер выбежал из-за стола и с размаху ударил Степана по лицу.
— Ваш… вскоблаародь… Зачем… дерешься? — бормотал Степан.
Полицмейстер размахнулся другой рукой и ударил Степана с другой стороны.
— Молчать, сукин сын!.. Да знаешь ли ты, посельга несчастная, кто ты такой?! Какие у тебя права? Да я тебя запорю!..
— Ваше выскоблагородие…
— Молчать! — крикнул полицмейстер, бегая по кабинету и топая ногами. — Молчать!.. Запорю!.. В тюрьме сгною сукина сына!
Подскочил к Петровне:
— Ты кто такая? Жена? Тоже свидетельница?!
Петровна с трудом выговорила:
— Не знаю… ничего не видала…
— Ну и убирайся вон! — истошно закричал полицмейстер, топая ногами. — Вон! Вон!
Он повернулся к городовым и, указывая пальцем на Степана, приказал:
— А этого… взять!.. Посадить!.. В холодную!..
Глава 13
Пока сидел Степан в каталажке, хозяин квартиры два раза принимался бить жену свою Акулину и дочку Паланьку.
Акулину бил кулаками по голове и по лицу, изредка роняя слова:
— Лихоманка!.. Как смотрела?.. Как берегла дочку, кикимора?! Убью!..
Паланьку бил вожжами и волочил за волосы молча.
Акулина неделю ходила в синяках.
Петровна с утра уходила с Демушкой в город и целыми днями торчала у полицейского управления.
Кормила деревенскими калачами Демушку, ждала решения Степановой судьбы и думала. Перебирала в памяти все, что видела и слышала за время своего богомолья.