Шрифт:
— Чудо!..
— Нога!..
— Чудо!..
Толпа дрогнула и заметалась сначала в храме, потом клубком закружилась на паперти, а затем, словно подхваченные вихрем, понеслись люди к храму со всех концов монастырского двора и даже из деревни.
Бежали люди к храму и перекликались на ходу:
— Что случилось?..
— Чего там такое?..
Десятки голосов наперебой кричали в ответ:
— Исцеление!
— Чудо!
— Да кто исцелился-то?
— Женщина!..
— Нет, мужик, говорят.
— Кто такой?
— Там, в церкви…
— Чудо!..
— Исцеление!..
В монастырском храме толпа, охваченная безумным восторгом, металась из стороны в сторону; люди опрокидывали друг друга на землю, прыгали через калек и больных, поджимали здоровых, задыхались, крестились и кричали:
— Чудо!.. Исцеление!.. Чудо!..
Над головами смятенных людей в черных сумерках надвигающейся ночи разливался торжественный перезвон церковных колоколов:
«Три-лим-бом… три-лим-бом… три-лим-бом…»
Около паперти и на паперти началась давка.
Людской поток уже несколько раз подхватывал и доносил Петровну почти до самых дверей храма, и всякий раз толпа, отхлынув назад, сбрасывала ее вниз со ступенек паперти. Но она снова и снова рвалась к дверям храма. Хотела своими глазами взглянуть на того, кто удостоился благодати святого угодника. Казалось ей, что после того, как вместе со всем народом увидит она дело божьих рук, спадет какая-то тяжелая ноша с плеч молящихся и с ее плеч. Казалось, что вот сейчас совершится еще одно чудо — для всех страждущих и обремененных: под звон церковных колоколов раздастся с неба голос самого бога, и услышат люди слова его великого прощения всему миру. И тогда падут все бремена людские, воссияет свет радости великой, и начнется на земле новая легкокрылая жизнь. Потому-то и рвалась так страстно Петровна в храм.
Навстречу ей неслось стройное и торжественное пение:
«Свя-а-аты-ый бо-о-же-е… свя-а-ты-ый кре-еп-ки-ий…»
Медленно двигаясь по храму, хор монашеских голосов приближался к выходу. Впереди хора шло несколько человек попов, одетых в светлые ризы, за которыми монахи вели под руки исцеленного. У всех монахов и у попов в руках были зажженные восковые свечи.
Освещенный лучами желтых огоньков, Степан казался еще более бледным. Курчавая и светлая бородка его вздрагивала. Особенно заметно вздрагивали тонкие ноздри его продолговатого носа с горбинкой. Голубые глаза его были навыкате. Высоко над своей головой он держал деревянный костыль-култышку с болтающимися ремнями.
Лишь только вышла процессия из церкви, в толпе со всех сторон послышались возгласы:
— Ведут! Ведут!
— Который?
— Вон, под руки-то…
— Исцеленного ведут!..
— Тише!..
Петровна метнулась вперед, впилась безумными глазами в исцеленного и на момент подумала, что видит сон. Разглядев как следует лицо мужа, она вдруг судорожно вздрогнула и в обмороке повалилась на руки мужиков и баб, окружавших ее и вместе с нею рвавшихся к паперти.
В толпе закричали:
— Женщина померла!.. Женщина!..
— Посторонитесь!.. Православные!.. Женщина померла!..
Но хор монахов и попов заглушал голоса:
«Свя-а-тый бес-смерт-ный, по-ми-луй на-а-ас».
Над толпой в густых сумерках все еще переливчато вызванивали монастырские колокола:
«Три-лим-бом… три-лим-бом… три-ли-ли-лим-бом…»
Земля куталась в черный покров безлунной ночи, и волчьими глазами светились кое-где в монастырском дворе желтые керосиновые фонари.
Глава 15
Почти до полуночи просидел Степан в келье Игната — под замком.
Около полуночи в келью вошли Игнат и Яков.
Игнат сухо сказал Степану:
— Поднимайся. Пошли.
— Куда? — спросил Степан.
— На твою квартиру… Да поживее ворочайся! Не мешкай!
Степан не перечил. Чувствовал, что неладное что-то затевают над ним монахи. Насторожился.
Все трое они проворно вышли из покоев настоятеля. Быстро миновали двор и монастырские ворота и направились к селу.
По дороге Степан попробовал было заговорить со своим дружком:
— Пошто, брат Игнат, провожаете меня? Я и сам знаю дорогу к своей квартире.
— Молчи! — угрюмо буркнул Игнат. — Разговаривать нам не велено…
Монахи расплатились за Степана с хозяевами за постой и велели Петровне идти вместе со Степаном к монастырю.
Петровна чувствовала себя разбитой, опустошенной.
После того как отлили ее водой в монастырском дворе и привели на квартиру, она залезла на сеновал и лежала там без движений, без дум.