Когда она вошла, старец перекрестил ее и дал руку поцеловать; потом усадил около себя на широкой лавке под медными образками и ласково спросил:

— Ну как, Настенька… Не надумала совсем остаться в божьей обители?

Петровна опустила глаза и, перебирая пальцами концы теплой шали, тихо ответила:

— Не знаю, батюшка Сидор Ефимыч… Не думала еще…

— Зря, зря, Настенька, — ласково потрепал ее старец по спине рукой. — Знаю… слыхал… деньжонки имеете? К греховной жизни нечистый тянет…

Положил на ее плечо горячую и тяжелую руку свою и вдруг изменился весь: глаза заблестели холодным и серым стеклом, заговорил голосом сердитым и надсадным:

— Соблазн и великий грех в сребролюбии!.. Спасение души человеческой в посте и в молитве… Очищай душу от греха и от соблазна дьявольска… Грех! Великий грех… Геенну огненную готовите себе на том свете…

Отнял старец руку от плеча Петровны, широко размахнулся. Закрестился и зашептал слова молитвы, перебирая лестовку.

Петровна чувствовала, что пылает ее лицо, пылают уши. И не знала: от слов ли раскаленных старца горит она вся или от руки его тяжелой и горячей, только что лежавшей на плече.

А старец, нагнувшись над нею костлявым, но могутным телом в холщовой рубахе, поясом подпоясанный, шоркал руками по широким холщовым штанам и, скользя серыми глазами по разрумянившемуся лицу ее и по высокой груди, ласково говорил:

— Вижу, крепкая ты душой и телом! И оба вы со Степаном… трудолюбивы и усердны богу… Оставайтесь оба у нас… Насовсем!.. Работайте… Молитесь!.. Господь принесет мир душе на земле… и спасение на небесах…

Глубоко проникали в самое сердце Петровны ласковые слова старца, но при упоминании о трудолюбии Степана и его усердии к богу у Петровны что-то неладно кольнуло в груди. Все в скиту знали, что Степан Иваныч не из богомольных.

«Зачем он говорит так про Степу? — подумала Петровна. — Ведь знает, что Степа не богомольный…»

А вслух ответила:

— Ребенок у меня…

— Мальчонка ваш не объест обители, — ответил старец и подвинулся вплотную к Петровне. — Найдем и ему работу… по силам…

Опять загорелись маленькие серые глаза старца. Защекотал он широкой рыжей бородой пылающую щеку Петровны. Тихим голосом зашептал на ухо:

— Дьявол это смущает тебя, Настенька!.. Изгонять его надо! Постом… Молитвой… и…

Умолк ненадолго. Провел тонкими пальцами по рыжим волосам на своей голове, на две стороны расчесанным и в скобку подстриженным.

И снова зашептал:

— Подыми глаза… благословлю я тебя… Изгонять его надо… нечистого-то…

Подняла Петровна пунцовое лицо с затуманенными глазами.

Перекрестил ее старец, обнял трясущимися крепкими руками, прижал к себе и поцеловал в губы — раз, и два, и три.

И почти в тот же момент хлопнула дверь в сенцах и распахнулась вторая дверь — в келью.

Лишь только успел старец скользнуть по лавке прочь от Петровны, как через порог в келью шагнул Степан.

Старец крестился и шептал, бросая косые взгляды на вошедшего.

А Степан стоял, заложив руки за опояску, и говорил с усмешкой:

— Прозеваешь, Настя, квашню свою… Уйдет твое тесто… Айда на кухню!..

Петровна торопливо поднялась с лавки.

Старец, не поднимая глаз и опираясь руками на лавку, смотрел сурово на Степана и ворчал:

— Снять надо шапку-то, Степан… и лоб надо перекрестить… Не в кабак пришел!..

Степан насмешливо посмотрел на старца и так же насмешливо ответил ему:

— Некогда, Сидор Ефимыч… Дома помолимся… А кабаки-то всякие бывают… Другая обитель святая хуже всякого кабака!

Старец поднялся с лавки и выпрямился во весь рост, готовый начать суровую проповедь.

Но Степан взял за рукав перепуганную жену и решительно сказал:

— Пойдем, Настя! Нечего тебе тут делать…

Проворно вышел вместе с ней из кельи.

На кухне сидел деревенский скупщик, мужик русобородый и красноносый, в сером армяке сибирском, черной каймой отороченном, в высоких и набористых сапогах; сидел и посматривал в окно, расчесывая гребешком бороду и волосы на голове, густой скобкой висевшие над воротником армяка. Родом скупщик был из далекого Урмала, а на Алтай ездил со всяким городским товаром, который всю зиму продавал и менял на холсты, пушнину и мед.

Вошел Степан в кухню и, указывая рукой на скупщика, весело заговорил, обращаясь к жене:

— Послушай-ка, Настенька, что человек рассказывает!.. Вот где правильные-то люди живут… Вот куда надо было нам податься!..

Повернулся к скупщику:

— Расскажи ей, добрый человек… все расскажи!.. Измаялась она у меня… Может быть, тебя послушает, расскажи…

— Да тут долго и рассказывать нечего, — ласково заговорил скупщик, приподнимаясь с лавки и здороваясь с Петровной. — Про Васьюганье только начальство не знает… Ну, а нам все в доскональности известно.