– Октавий! Что ты себе позволяешь, черт бы тебя побрал? Ты наследный принц, и должен вести себя соответственно! Ты ведешь себя как дикарь! И даже твоя глухота, тем более твоя глухота не является извинением такому поведению.

Октавий отвел глаза. Он потрясающе умел одним этим жестом оборвать любой разговор. Стоило ему лишь отвести глаза от губ собеседника, как все сказанное теряло значение.

Король опустил голову и поднял несколько листов лежащих у его ног. Он долго рассматривал листы, не замечая смены выражений на лице сына. Вначале принц, казалось на что-то надеялся, а затем, заметив, как сошлись на переносице брови отца, взгляд мальчика померк.

– Что это такое?!
– зарычал наконец король, отбрасывая листы в сторону с такой силой, будто они загорелись под его пальцами.
– Что это за мазня?

Октавий указал пальцем на деревья, на водопад, на небо, затем прикрыл глаза и открыл их, уставившись на отца с затаенной мольбой во взгляде.

– Я не вижу на картине ни деревьев, ни неба. Только мазню, - зло припечатал король.
– Неужели ты настолько скуден умом, что не можешь выучить простейшие уроки? Иди к себе.

Октавий снова отвернулся, скрестив руки.

– Иди к себе!
– повторил король еще громче, а затем заорал в самое ухо сына, - Иди к себе! Иди к себе!

Октавий не шевелился. Амалии из своего укрытия было хорошо видно, как блестят глаза мальчика от непролитых слез.

Кроль коротко замахнулся, но так и не опустил тяжелой руки на голову принца. А затем ушел.

Немного успокоившись, Амалия тоже покинула свое убежище. Октавий тут же повернулся и приветливо помахал ей рукой, шмыгнув при этом носом. Трудно было понять, знает ли он, что передним его невеста или тянется к Амалии просто потому что она его не боится.

Людям свойственно испытывать некий мистический страх перед теми, кто отличается от них, как, например Октавий. И они, часто из добрых побуждений, стараются загнать непохожих в рамки приличий, превращая особенность в неполноценность. Неужели никто этого не понимал?

– Привет, - сказала Амалия, стараясь говорить четко и медленно.
– Я и не знала, что ты любишь рисовать. Можно посмотреть?

Принц схватил ее за локоть, отрицательно покачав головой. В глазах его ясно читалось сомнение и страх. А затем, приняв решение, подал Амалии листы и отвернувшись, спрятал заалевшее лицо в руках.

То, что она увидела, было полной неожиданностью. Понять, что изображено на картине, действительно было трудно: пестрое смешение зеленого, коричневого, синего цветов. Резкие мазки взмывали вверх и почти сливались в одной точке. Ей еще никогда не приходилось видеть ничего подобного. Принцесса даже посочувствовала королю... Однако, что бы ни пытался Октавий изобразить на картине, он делал это со страстной убежденностью. Картина "говорила", хотя языка ее никто не мог понять.

– Октавий, - сказала она, заметив, что принц обернулся и наблюдает за ней через щелочки между пальцами.
– Я чувствую, что в картине есть смысл, но не понимаю его.

Он всплеснул руками, и принцесса поняла, что ему не терпится рассказать ей о том, что изображено на картине. Он указал на деревья вокруг, на небо над головой и, протянув вверх руки, откинул голову и закрыл глаза, описывая руками спирали в воздухе. Лицо его выражало самозабвенный восторг.

– Это полет!
– радостно закричала принцесса и захлопала в ладоши.
– Это же быстрый-быстрый полет!

Глава вторая

Глава вторая

Первое, что бросилось Анджеле в глаза, когда она отправилас на прогулку по Бриару, - чистота городских улиц. Король Октавий, будто оправдывая свое римское имя, использовал и переделывал для своих нужд достижения жителей семи холмов.

В городе была развитая канализационная система, и жителям не приходилось избавляться от нечистот, выливая помои на улицы города. Нищих тоже не было видно. Зато имелся некоторый переизбыток дворников, которые сосредоточенно мели и так довольно чистый тротуар.

Оран был первым королевством, где была объявлена свобода вероисповедания, и Анджела с интересом осмотрела достопримечательность города - достроенный совсем недавно храм язычников из Великой Тартарии.

Вдоволь наглядевшись на чудное сооружение, задумавшаяся Анджела несколько заплутала и вышла на тихую улочку, слишком тихую после оживленного проспекта, и поняла, что, кажется, заблудилась.

Она обратилась к горожанину, одетому как студент-разночинец в зеленый камзол с золотыми обшлагами, сидящему на скамеечке в тени дерева.

– Милейший, не могли бы вы подсказать мне, как мне пройти к Опере?

Анджелу поселили всего в пяти минутах ходьбы от места работы, а здание Оперы служило ей ориентиром.