И вдруг она принялась хохотать. Юхум, который не знал, что и делать, поневоле стал смеяться вместе с нею. «Чего она то плачет, то смеется, этакая дурочка?» Он перестал смеяться и сказал:

— Теперь мы всё равно что помолвлены. Я пойду домой и сложу песню об этом, хорошую песню. Дай, погляжу тебе в глаза.

Она позволила ему… Но, когда они приблизились к ее дому, Ане совершенно трезво спросила:

— Как ты думаешь, продлится наша любовь до завтрашнего вечера? Сдается мне, что я тебя больше никогда не увижу, потому что между нами ничего не может быть. Ведь все знают, какой чванливый у тебя отец, не говоря уж о твоей матери. Я не хочу влюбляться в тебя по уши. Нечего тебе стоять тут и ухмыляться!

— Завтра я появлюсь снова, и тогда войду в дом, чтобы поговорить с твоим отцом, — решительно заявил Юхум.

— Посмотрим, — печально сказала Ане. — Ну, а потом что? Что дальше? Не хочу больше ни видеть, ни слышать тебя! И не держи меня так крепко. Мне нечем дышать!

— Я тебе подышу! — заорал кузнец Клойсен, неожиданно, точно чертик из коробочки, высунув из кустарника голову. Усы его топорщились, и он размахивал огромными руками, похожими на крылья мельницы с холма Санкт-хансхойген. Ане закричала. Юхум побледнел, но держался стойко.

Кузнец Клойсен выбрался из кустов, уперся руками в бока и поглядел на Юхума, который вовсе не струсил.

— Вот как? — снова заорал кузнец. — Так значит, благородный господин собирается прийти ко мне в дом, нагородить мне всякого вздору и набросать в горн всякого вранья, приправив его фальшью и подлостью? Он будет шляться по всему городу в обнимку с моей дочерью и строить посмешище из меня и всей моей семьи? А? Складывать песни, а по вечерам — обниматься?! Нет, батюшка, не на такого напал! Чертов кум! Кузнец Клойсен положит этому конец! Если ты не уберешься отсюда сейчас же, то я покажу тебе, что это Клойс Клойсен, Клойс-кузнец разбил в Буэносе череп великану аргентинцу, самому сильному мужчине во всех пампасах. А теперь убирайся, спасибо, прощай, и точка. Конец!

Ане плакала, закрыв лицо руками. Но, тем не менее, ясными и любопытными глазами она украдкой сквозь пальцы подсматривала, что будет делать Юхум. Он был бледен. Губки ее уже сложились в презрительную гримасу, но тут Юхум внезапно набрался храбрости, сделал шаг вперед (Ане тотчас же отметила это про себя) и сказал твердым голосом:

— Быть может, вы и уничтожили аргентинца, кузнец Клойс Клойсен. Но вам не удастся уничтожить любовь между мною и Ане. Я говорю это совершенно определенно. Спокойной ночи, милая Ане, и перестань хныкать! А с вами, господин Клойсен, я побеседую завтра утром, когда вы будете посговорчивее. Потому что сейчас вы так злы, что вот-вот лопнете.

— Я расскажу о твоих проделках старому Хинриксену. Увидим, как у него глаза на лоб полезут! — заорал кузнец Клойсен.

С этими словами он вместе с Ане вошел в дом и громко захлопнул за собой дверь. Все подмастерья на чердаке повскакали, думая, что палят пушки во Фредриксбергской крепости[46].

— Ты никогда больше не увидишь этого вертопраха, — сказал Клойсен. — Слышишь, Ане?

И девушка покорно ответила:

— Я больше даже и не посмотрю никогда в его сторону!

— Я полагаю, что это будет пристойнее всего, — сказал Клойсен. — Я-то тоже был молод. Но смотри, если я замечу какие-нибудь глупости, то ты немедленно отправишься к Малене в Сённ-фьорд, не будь я Клойс Клойсен, Клойс-кузнец! Отправляйся в свою спальню, и если я не услышу, что ты улеглась, то я кулаками выбью из тебя всякие там мечтанья.

— Я тебя не понимаю, — молвила фру Клойсен, когда муж вошел в спальню: — то ты присматриваешь ей подходящего женишка, то отваживаешь хорошего парня.

— Не мешай мне, сердито сказал Клойсен, — я вовсе не передумал выдать Ане замуж и не хуже тебя разбираюсь во всех этих делах. Я ничего никогда не говорю и не делаю зря.

На другой день Ане отправилась в горные луга собирать можжевеловые ягоды для рождественского пива. И там, как было договорено вчера по дороге, уже поджидал ее Юхум.

— Садись-ка сюда, — сказал он. — Хотя нет, тут грязно. По-моему, всего удобней и приличней тебе сидеть у меня на коленях.

— Видно так, — огорченно сказала Ане, поудобнее устраиваясь у него на коленях и обнимая его за шею. — Иначе никак не выходит. Кабы ты был подмастерьем кузнеца из семьи с хорошим достатком, а еще лучше — имел собственную кузницу, ты бы мог заходить к нам, когда захочешь, и складывать песни. И нам бы разрешили гулять вдвоем, если бы, конечно, мы не делали глупостей.

— Улыбнись, Ане, милая! — сказал Юхум. — У тебя такие хорошенькие белые зубки и такие красивые красные губки! А сама ты такая ладная, крепкая и сильная, что просто диво. Так приятно держать тебя на коленях!

— Так, так, — немного погодя сказала Ане. — Знай во всем меру. Тебе, небось, ясно, дружок Юхум, что уж если я по-настоящему влюблюсь в тебя, то мне не захочется долго тянуть волынку. Уж лучше я буду сидеть дома и плакать от скуки и девичьей тоски. А теперь хватит целоваться. Я не люблю накидываться на еду сразу. Мне надобно сначала разобраться, хорошо ли она приготовлена.