Ненароком Гита и Мелика собрали неплохой урожай: кошелек, нафаршированный Медяками, и охранительный амулет. Попервой он пытливо зыркнул на Мелику своими глазищами-аквамаринами, но вскоре присмирел и, как всегда, прикинулся неодушевленным. Также были найдены дамский кинжал с монограммой «исс Вергрин» и парчовая, расшитая чудными рыбами сумка, полная верительных грамот, — молодой парень с простоватыми чертами честолюбивого провинциала перед смертью прижал ее к груди, будто в ней было все его спасение.

Сумку можно было и не брать. Но от глянцевитых печатей на грамотах веяло чуть ли не княжеским дворцом, а пергамен так приятно щекотал щеку... А уж рыбы и вовсе глаза забирали — они плыли сквозь голубую парчу в самые Чертоги Шило- ла, такие важные, такие вельможные!

— Лид говорил, рыбы приносят богатство, — прошептала Гита.

Однако избыток впечатлений быстро утомил девочек.

— Гита, а Гита... — заныла Мелика.

— Ну чего тебе? — Гита нехотя оторвалась от осмотра карманов упитанного латника, судя по гербу на нагруднике — из личной охраны Занга оке Ладуя.

— Я устала!

— Потерпи. Что я тебе — мамка, в конце концов?

— Есть очень хочется!

— Пожуй травки. Ты же у нас коза! — зло буркнула Гита.

У нее тоже от голода кружилась голова. Но не уходить же

из-за этого с Полей, где столько всего!

— А попить у тебя есть?

— Да откуда?! Из лужи вон попей...

— Фу-у...

— Тогда кровушки пососи, — сказала Гита, с недоброй усмешкой присаживаясь возле трупа копейщика, чье лицо было старательно обезображено вороньем. — Я вот пососала — так мне сразу того... есть и расхотелось.

— Ну Гиточка! — заныла Мелика. — Не пугай меня!

— А ты не ной!

— Хорошо. Не буду, — сдалась Мелика. С минуту она молчала, подавленно рассматривая свои грязные ногти. А потом вдруг сказала, резко изменив интонацию: — Знаешь, Гита, что я думаю? Я думаю, что, наверное, хватит все эти вещи брать... Это как-то нехорошо... Проклятое это дело — дергачество. Мне папа говорил, что дергачей потом проказа поедом ест.

— Да разве ж это дергачество? — возразила Гита. Получилось не очень-то убедительно. — Мы просто взяли то, что никому не нужно...

— Ну да. Только сдается мне... в общем, если мы сейчас же не прекратим, то это... проказа будет... Носы отвалятся. Если ни чего похуже. — И Мелика всхлипнула так натурально, что даже Гиту пробрало.

— Чур меня! Чур!

— И руки-ноги будут все в чирьях... — добавила Мелика, как в сомнамбулическом трансе. Ее голос был таким тихим и по- новому убедительным, что Гита вдруг осознала: наивными устами Мелики говорит нечто такое... нечто такое, чего лучше послушаться.

— Тогда, может, давай все это выбросим? — предложила Гита.

— Давай.

— И кошелек тоже?

— И кошелек... Придется...

И, сложив свои трофеи кучкой, присмиревшие девочки продолжили поиски Серого Тюльпана.

— Тюльпа-ан! А Тюльпанчик? Ты где?! — позвала Мелика. Они доплелись до махрово-зеленой низины, где прошли

[последние часы ставки Сиятельного князя Занга оке Ладуя — правителя законного, но несчастливого.

Тут дергачи поработали особенно старательно — большинство покойников лишилось всей одежды, обуви и белья, а вместе с ними и той жалкой благообразности, которая бывает свойственна трупам, — слишком уж тщательно их обыскивали, слишком часто переворачивали. Вот они и лежали раскоряками, раками, пьяницами, а вовсе не павшими героями. Вид сизых и розовых раздетых тел, не до конца утопленных в изумрудной шерсти земли, был сюрреалистичен, гадок. Зато Гиту и Мелику больше не искушали бесхозные кошельки и «потерявшиеся» кинжалы...

—Ты чего кричишь? — настороженно спросила Гита.

— Так, ничего. Просто. Тюльпан зову... В шутку!

— А-а, в шутку... А я уже думала, ты того... В уме повредилась. — Гита задрыгалась, изображая расслабленного.

—А что, тебе этот твой Лид не объяснил, как быстрее Тюльпан искать?

— Не-а. Говорил, сам найдется. — Гита все больше мрачнела. В глубине души она уже начала раскаиваться в том, что повелась на жреческие побасенки. Да еще и подругу подбила.

— Ну, значит, так оно и будет, — радостно согласилась Мелика. — Лучше давай подумаем, что мы с ним сделаем, когда дем.

— Ну... Как это — что? Можно будет кого-нибудь оживить! — Кого?

— Да кого угодно!

— Ну кого, например?

— Ну, например, Борака.

— Это кузнеца, что ли? Со Старой Заимки? — удивилась Мелика.

—Нуда.

— А зачем его оживлять? Он уже старый был, когда умер.

И кривой... А неприветливый какой — жуть! Я ему в предзимье ножи носила, подточить. Стоял такой морозище... Воробьи на лету падали! А он даже не зазвал в хату. Так в сенях со свиньями до полудня и простояла как колода — думала, мне там карачун придет. Зачем такого оживлять?