– Габи-Габи, слышал бы твой отец, как выражается его дражайший сынуля!

– Знал бы отец, что ты творишь, Люци, он бы тебя…

– Я изгнан, и наш замечательный папаша не имеет надо мной власти, - ухмыльнулся Люцифер, потянувшись, и снова закурил.
– Чего пришел? Иди назад, Балти тебя за ушком почешет. Классное он тебе имя дал, кстати. Гек-тор! Агрессивное такое.

Золотые глаза гостя сузились, и он холодно процедил:

– Ты играешь нечестно и жестоко, Люци. Раньше ты таким не был.

– Положение обязывает, а методы мои хоть и жестковаты, зато действенны, признай! К тому же, вечность – это так скучно. Иногда даже трахнуться не с кем. Иди сюда, а? По-хорошему.

– А по-плохому у тебя кишка тонка?

– Опять хочешь меня взять на «слабо»? Прошлого раза не хватило?

– В прошлый раз я не догадывался, до каких пределов гадства ты можешь дойти. Мой дерьмометр зашкаливает, когда дело касается тебя, Люц.

– А вот не надо было со мной спорить, Габриэль. Или все-таки Гектор? Надо же, потомственный нефилим в качестве фамильяра у сына того, имя кому Сатана.

– Я бы сказал, как твое имя звучит.

– Скажи. Когда-то ты называл меня «Люци» и любил мои волосы. Я их берегу для тебя до сих пор.

– Если бы я знал, что наш спор будет иметь такие последствия, я бы заткнул тебя поцелуем, и дело с концом.

– О! И я бы не завоевал и половины принадлежащих мне сейчас миров?! Нет уж, даже такое чудо, как ты, не стоит…

– У тебя все меряется властью, Люц. А вот для твоего лучшего Карателя главное – свобода любить тех, кто любит его. Ты так и не смог испортить самого слабого из своих детей, как ни пытался.

– Я не намеревался портить его, - возмущение в голосе Люцифера было вполне искренним.
– Делать сильным не означает портить! Ты сам сказал тогда, когда этот уродец только родился, что мое семя слабеет, что мой род вымирает, лишенный благословения Отца. И что ты скажешь теперь, когда я сделал из него самого сильного демона из ныне живущих?!

– Что у него в избытке того, чего нет и не будет у тебя, Люци, и оттого он неизмеримо счастливее своего отца, который отказался от любви ради какого-то глупого спора.

– Ты никогда не любил меня. И сейчас только читаешь нудные нотации, вместо того, чтобы признать поражение! Балтазар – венец моей гениальной генной мысли, он идеален, силен, вечен. И намека нет на то жалкое существо, которым он родился. Я рад, что ты тогда обратил на него внимание. Рад, что, поспорив с тобой, я занялся его воспитанием лично, рад, что когда-то неудачно женив его, через несколько сотен лет я подчиню этих остроухих гордецов, посадив на троны своих внуков!

– Разве ради этого стоило так мучить собственное дитя? Ты сначала убил его возлюбленных, потом, вернув их, убил его самого, потом чуть не изнасиловал. Снова. Теперь уже без причины, потому что он и так сильнее некуда! Ради чего все это, Люци? Ради власти над эльфами? Какая чушь!

– Конечно, нет! Хотя изначально это и был просто спор, но потом… Я люблю Балти, Габриэль, восхищаюсь его силой, духом, красотой, упрямством, даже этой любовью его дурацкой. Когда остроухие стали тормозить его развитие, не успевая за ним, я решил проблему радикально.

– Ты убил их, Люци. Да еще так, что они были уверены в том, что спасают его, вытаскивают из Бездны!

– Они и спасали. Мой Заро умирал здесь, в Инферно. Его убили повстанцы. Только добровольная жертва чистой, искренней любви эльфов, которые все равно погибли бы без него, оттащила его от Грани. Я лично говорил с ними, обещая сохранить одну его жизнь в обмен на две их. Две Вечности взамен одной.

Князь немного помолчал, глядя в темный потолок, на котором играли блики Озера, и продолжил: