Песни
вернуться

Клячкин Евгений Исаакович
Шрифт:

Мокрый вальс

Валерию Молоту

Как непрочны двери у страны доверья для того, кто верит только в замки. Значит, неизбежно гасит нашу нежность, нашу нежность — тяжесть чьей-то руки. Что нас больше учит: время или случай, — вряд ли важно, если даже поймешь. Но когда нас давит сон страшнее яви, выйди ночью под мерцающий дождь. Все надежды, слышишь? — он тебе надышит — дождь бессонный, шелестящий в ночи, плеск оваций в зале или губ касанье, губ касанье можно в нем различить. И пока над нами голубое пламя неизвестной, нас хранящей звезды, — будет, как и прежде, сердце греть надежда, унося нас далеко от беды. 3–5 сентября 1972

Я сочинял моему другу песню «Мокрый вальс» и думал, что у них еще что-то может склеиться, вернуться. В общем-то вернулось, склеилось, но ненадолго. Черепки вообще склеиваются плохо.

1989

Молитва

Ты сказал мне, Господи, — «выбирай». Не давай мне, Господи, власть на пробу. Длинную, о Господи, память дай и лиши, о Господи, длинной злобы. Господи, не дай мне забыть друзей. Радостью, о Господи, можно ранить. Сам решу я, Господи, что сильней, ты на их предательства — дай мне память. Мне прости, о Господи, слово «месть», им не дай, о Господи, слово «грустно». Господи, оставь их как они есть — пусть им будет, Господи, только гнусно. Голыми лопатками на углях, — Господи, тебе, я знаю, хуже. Имя твое треплют на всех углах, — Господи, прости, что ты мне нужен. 23 августа 1965

Москва-Ленинград скорый

Под ногами мостик ахнет, охнет, капля на окне, капля на окне дрожит и сохнет — вот ее и нет. Перебор колес на ксилофоне — шпалы, как в бреду. Что ни оборот — я понял, понял — не могу, бегу! Я бы мог чему-то научиться, но сперва — успеть! Впереди и позади — столица! — некогда смотреть. Низкая поземка цвета стали — все же тоже след, черные леса горизонтальны — вертикалей нет. Голые пригорки — как спортсмены. Я и сам спортсмен! Шпалы, переезды, перемены — все без перемен… 4–5 марта 1968

Моя современница

Ты небо рисуешь — синим и серым рисуешь — скалы, потом — мужчин — обязательно сильными, а женщин — конечно, слабыми. Но небо — лишь изредка синее, а серое — вовсе не скалы, и вот — приходится быть — сильной, а хочется быть — слабой. Середина августа 1965

Моя страна

Рощи Хермона [19] зеленые — это моя страна. Камни, войной опаленные, — тоже моя страна. Крошечная горсточка земли, но зато воистину — «цели» [20] . Капелькой на континенте, точкою на глобусе, но места хватит всем, поверьте, и попробуйте, попробуйте приехать. Посох Моше, меч Иосифа — это моя страна. Летчики в небе проносятся — тоже моя страна. Сотни поколений стерегут память на священном берегу. Капелькой на континенте, точкою на глобусе, но места хватит всем, поверьте, и попробуйте, попробуйте приехать. Тора и законы субботние — это моя страна. Гордые люди свободные — тоже моя страна. Родина «гдола» [21] , земля «ктана» [22] — сколько лет ждала меня она. Капелькой на континенте, точкою на глобусе, но места хватит всем, поверьте, и попробуйте, попробуйте приехать к нам. 30 января — 3 февраля 1990

19

Хермон — самая высокая гора в Израиле.

20

Цели — моя (иврит).

21

Гдола — большая (иврит).

22

Ктана — маленькая (иврит).

Написана в Союзе. Ожидание. Мечта. Последняя песня на земле России.

Мужская цыганочка

Белый иней лег на стих, музыкой обвит. Все твердим о легкости, а требуем любви. Боремся за целое — не желаем часть, но! — что угодно сделаем, чтоб не отвечать. Чему бы ни случиться и что бы ни стряслось — надо выйти чистыми — чистыми насквозь, никому не должными — каждый при своих, эх! Все, как и положено, делим на двоих. Разве что обещано, разве кто соврал?! Дорогая женщина, ты во всем права. Не тянули силою — знала, что почем, а? Ты ошиблась, милая, — я-то здесь при чем? Белый иней лег на стих, музыкой обвит. Все твердим о легкости, а требуем любви. Боремся за целое — не желаем часть, но! — что угодно сделаем, чтоб не отвечать. 27 сентября — 26 ноября 1982

На берегу Смоленки…

На берегу Смоленки по нашим с тобой доходам подъемной была квартира с окнами на залив. Но нас припирало к стенке, выдавливая оттуда, что-то во внешнем мире или же в нас самих. Уверен — если захочешь, вспомнятся и причины, тем более — сколько было говорено и везде. Как мы объясняли прочим, как прочие — нас учили. Вот так вот и пишут вилы — те самые, по воде. И вооружившись всеми словами, что нам пропеты, а также — что мы пропели, и песню, как компас, взяв, из гнезд вылетали семьи, роняя на землю беды, туда, где земля теплее и теплота в глазах. Без всякой натужной фальши мы грели в себе простое и ясное чувство дома, что ждет всех — до одного. А что с нами было дальше — об этом писать не стоит: прекраснее ожиданья не может быть ничего. 22–23 октября 1991

Надежда

Никогда мне кабак не дарил ощущения праздника. Никогда в ресторане я новой судьбы не искал. И лишь в горе и в радости, чтобы почувствовать разницу, я друзей собирал, но из рюмок глядела тоска. Слава Богу — свинцовое зелье не стало спасением. Ведь спасения нет, а иллюзии я не хочу. Мне виски обдувают, свистя, мои годы осенние. Но, как прежде, стою я, вернее — как прежде, лечу. Ах, ничто не меняется в нас — это вам только кажется, будто снежные волосы птицу заставят осесть. Боже, сколько ошибок! Но нету желания каяться. Мы за все заплатили, а это свобода и есть. Слава Богу! В Израиле трудно живется, но пишется, и про то, что здесь трудно, и что нас здесь вовсе не ждут. Но надежда-волшебница в парус залатанный дышит нам: все, что мы не нашли, — наши дети, наверно, найдут. — Но надежда-волшебница в ухо горячее дышит нам: все, что вы не нашли, ваши дети, уж точно, найдут. 31 марта — 5 апреля 1991