Песни
вернуться

Клячкин Евгений Исаакович
Шрифт:

«Объяснение» — песня-диалог. Песня довольно больная. Прожито. Как чувствовалось, так и написалось, а музыки была написана потом, пришла сама. Визбор говорил: «Спой мне ковбойскую…» — «Но у меня же ковбойских совсем нету». — «Ну как же, такой блюзик…» Надо же, ковбойская, — я так не воспринимал ее.

1989

Олененок

Ну что ты, олешек, ну маленький, что ты? Лиловый зрачок настороженно жив, и на отражениях крошечных сосен мое отраженье пугливо дрожит. Дрожат, упираясь, высокие ножки, а нежные ноздри вбирают меня. Не надо бояться, не надо, хороший, — все это когда-то придется принять. Придется поверить, безумно рискуя, и в руки, которые могут дарить, и в губы, которые только целуют. А страх и желание — не разделить. Что делать, малыш, мы похожи немного: я тоже дикарь, непривычный к рукам, мне тоже, себя донеся до порога, последнего шага не сделать никак. И словно решив: если хочет, пусть губит, — как будто в полете над темной водой, он вытянул тело, и влажные губы покорно легли на сухую ладонь. 20–21 октября 1975

Осенние мотивы

В восемь утра — торопливый набат. Кофе кипит быстрее. Блеклые пятна белых рубах под загорелой шеей. Небо спокойное, словно фон, не оставляет тени. Кто-то уверенно и рывком будто очистил стены. Мягкие кольца серых мостов — камень к воде притесан. Верные жены из отпусков заботятся о прическах. Геометрические тела, названные домами, линию держат с угла до угла, четкую, как подрамник. Грузовики выезжают с дач, вздрагивая посудой. В городе взрослых детский плач вновь поселяет утро. В горло ползет сигаретный дым, смешиваясь с ангиной. Предусмотрительные сады желтым кутают спины. 18 августа — октябрь 1966

Осенний романс

Отчего в глазах прозрачно-карих золотая грусть? Не печалься, славный мой товарищ, больно, ну и пусть. Разве это осень, если сброшен первый жёлтый лист? Если столько ласки сердце носит? Милая, очнись. Не грусти, коль жизнь покажется одинокою — это кажется. Обязательно окажется кто-то нужный на пути. И как странно всё изменится, неизвестно куда денется, что мешало нам надеяться от беды своей уйти. Красною листвой земля согрета — гаснущий костёр. В лес, осенним золотом одетый, я войду, как вор. В синей вышине сомкнулись кроны в жёлтое кольцо. Посмотри же на свою корону, подними лицо. И, судьбой не избалована, вдруг проснёшься ты коронованной, царство осени бесценное упадёт к твоим ногам. И, прекрасна, словно Золушка, ты на месте в этом золоте, и сама, как драгоценность, ты, хоть себе не дорога. Вздрагивая, ляжет на ладони крохотный листок. Ты не бойся, мы тебя не тронем, жёлтый огонёк. Опускайся где-нибудь в сторонке — мы замедлим шаг — где твои братишки и сестрёнки меж собой шуршат. В этом шорохе услышится: Ах, как дышится, ах, как дышится! Даже, падая, колышется каждый листик, погляди! Разве можно разувериться, если любится и верится, если хочется надеяться, если столько впереди. 28 июня — 23 июля 1973

Осенняя песня

В небе облака из серой ваты, сыровато, серовато — не беда, ведь я привык… В луже эта вата намокает, и, волнуясь, пробегает под водою мой двойник. Люди даже днем не смотрят в окна, на дожде антенны мокнут — телевизоры в тепле… Город подставляет небу крыши, притворяясь, что не слышит танец капель на стекле. Вечер дарит свету отраженья, и квартир немые звенья повисают над двором… Ветер отражения полощет. Он на ощупь ищет площадь и освистывает дом. До 3 ноября 1964

Осенняя цыганочка

Мучит голову рассвет — осень год за годом. Нету дня и ночи нет — славная погода. Капли скачут на стекле — городские шутки! Ах, не будет ли светлей днем хоть на минутку. Год ли, день ли — так сошлось: все по счету платишь. Даже брызги от колес — все летят на платье. Не промажет ни одна — все сполна досталось. Да была ль в году весна? — Сроду не бывало. Завести коня во двор, запереть ворота. Кто там бродит — гость иль вор — думать неохота. А подумать — все равно, все равно — сворует. Оглянись, с кем пьешь вино? Кто тебя целует? Мучит голову рассвет. Что ж, рассвет — и только. Не спрошу: «Вам сколько лет?» Осеней вам сколько? Ночь проходит по земле, капли бьют цыганку. Вроде стало веселей, только наизнанку. Только наизнанку. Только наизнанку. 18 сентября 1978

«Осенняя цыганочка» — редкий случай сплава музыки и стихов, музыки оригинальной совершенно… Стиль цыганочки выдержан, музыка же абсолютно своя. Есть и отчаяние, и ирония. Истоков не было, она сама родилась. Как песня «Грустная цыганочка» оказалась, увы, пророческой, так и в этой песенке что-то сбылось. Своего такого опыта не было, наверное, придумано.

1989

Осень

Осень — падают сомненья, осень — гнутся мачты сосен, осень — близятся решенья, вот такое время — осень. Осень — время расставанья, дом забит и сад заброшен, и последнее свиданье лишь с тобой одною, осень. Осень — север голубее и слабей дыханье юга, в ломком золоте аллеи, где-то тихо зреет вьюга. Осень платит не по капле, осень платит полной мерой и за меченые карты, и за верность, и за веру. Шепот слышен на полсвета, горизонт прозрачно-ясен, и чиста моя планета — вот что значит слово «осень». 20–21 сентября 1974

Осень. Утро

Романс
Листва на откосе. Остатки колосьев. На поле — последний предзимний парад. Но мы постепенно отступим от темы и вступим в осенний пылающий сад Волос ваших медных, движений победных, ленивых движений на бледной заре и стянутых осью висок — переносье, плывущих, похожих на темный порез, зрачков ваших черных, что так обреченно и так далеко начинают светить, когда из неверья рождается вера и рвется дыханье на этом пути… И ваш аромат наполнял этот воздух, и вами пронизаны были слова, и падали веки, как падают звезды… И пахли цветы. И ложилась трава… 25 октября — 6 ноября 1969

Остров Валаам

Белые барашки на воде и в небе, Белый пароход у скал на сером фоне тянется, зевая, И висят деревья меж землёй и небом — Детская картинка из далёкой сказки тут же оживает… Бим-бом — катится звон Между водой и облаками. Дин-дон — чей это звон? Что там воде отвечают камни? Ничего не знаем, ничего не надо, Ничего не помним — не было потерь и нет приобретений. Только что рождённым нез накома радость, Но и боль, конечно, тоже не знакома — мы всему поверим… Бим-бам — сам Валаам, Дно прогибая, поднялся грузно. Дин-дон — да, это он, — Видно, как дышит мохнатой грудью. Волосы-деревья на груди могучей Ветерок бегучий всколыхнёт, играя, и утихнет сразу, Каменные брови сведены сурово, А в тяжёлых скулах прячется улыбка — нет суровых сказок… Дин-дон — в нас этот звон. Только бы он не прекращался. Бим-бам — нам это, нам — Вместо последнего «прощайте». Дин-дон — только не стон, Звон уходящий, нам на счастье. Дин — один. Дон — закон. Бим — грустим. Бом — потом. 9 декабря 1982