Песни
вернуться

Клячкин Евгений Исаакович
Шрифт:

Прогулка

Песенка городского туриста

Малыш, гляди — рюкзак маячит впереди. И наш поход в горах когда-нибудь пройдет. Ну, а пока — коляска вместо рюкзака! И два огня оттуда светят на меня. Кривой забор проводит нас на старый двор. Здесь все, как там, здесь липы шепчут облакам. Цветок в окне протянет листики ко мне. Почти ничей, из крана в люк бежит ручей. Журчит вода отсюда прямо в никуда, в камнях трава нам улыбается едва, и луч косой нас гладит длинною рукой. Ну что ж, пока — коляска вместо рюкзака! Но два огня все время светят на меня. 10 сентября 1965

Пророчество

Я одну мечту лелею — про другое не хочу: как я с доктором-евреем под сирену полечу. К черту съёмные квартиры — вот он, мой последний дом: там, где общие сортиры, где тумбёшка — как полмира, где «моген-давид адом» [23] . Доктор будет из Ирака — губы толще, чем мои. Он не скажет мне, собака, отчего в груди болит. Будет кхакать по-арабски он со смуглою сестрой. Мой иврит понять дурацкий он не станет и стараться — недоступный весь такой. Вот и всё! — ударит в темя колокольчик изнутри. Боже, что же будет с теми, кто доверчиво сопит. По ночам над спящей детской три жемчужные столба. И глядеть — не наглядеться, но остаться не надейся: птичка-лодочка — судьба. Отплываю, отплываю, боль уносит, как волна. Значит, так оно бывает, так баюкает она. Всё тупее и тупее нежной точки остриё. Доктор, разве я болею? Это ж я над вами рею, это тело — не моё. 6-18 марта 1991

23

Магон-давид адом — скорая помощь (иврит).

Прощание

А может это и к лучшему, что смотрела ты только вниз и не видела, как, измученный, плакал мокрый карниз. И это, наверное, к лучшему, что не видела ты, уходя, как ветер рвал и выкручивал длинные руки дождя. И, значит, все-таки к лучшему, что глаз ты не подняла: ведь если бы ты взглянула — ты просто бы не ушла. 5 октября 1962 Москва, гостиница «Турист»

Прощание с другом

Сергею Черкасову

Ночь. Мокнут рельсы пути, и, глаза опустив, вижу в лужах огни. День — день у каждого свой, и под мокрой листвой мы, как ветви, одни. Год — год по листьям скользя, за завесой дождя все туманней друзья. Где — где поднимет рука мотылек огонька, сигаретой дымя. Что — что напомнит тебе, в твоей новой судьбе, что напомнит меня? Пусть это будет не грусть, пусть узор на ковре или снег в ноябре. (Юный снег в ноябре.) 20–21 марта 1971

Прощание с землей

Не глупо ли прощаться с тем, что было? Ведь прошлое — оно всегда при нас. И все, что отболело и остыло, — все в памяти, пусть было только раз. Простимся с тем, чего уже не будет: прощай, богоподобная Бриджит! И все для нас несбывшиеся люди, которым наш восторг принадлежит. Прощайте, пляжи Рио-де-Жанейро — невиданный, благословенный край! Прощайте, фрески, что писал Сикейрос! Не знающий меня Париж — прощай! Прощай, порядочный туманный Лондон, где, как один писатель говорит, под бомбами «Отелло» шел. А впрочем, Россию этим трудно удивить… Перечислять, боюсь, не хватит жизни — прощай, мне незнакомая Земля. И все, меня любившие в Отчизне, кого до смерти не узнаю я… Без убежденья здесь поставим точку. Прекрасен снег над серою Невой. Представимте, что он такой же точно над Сеною и Темзой… Боже мой! Всего милей родимый дом в сравненье с чужим — об этом сказано давно. Покажется приметой отклоненье. Да сравнивать — вот жалость! — не дано. Утешимся березовою рощей, с листом осенним разделив печаль… Жаль не того, что нет, а то, что проще любить, что под рукой, — вот это жаль. 15–18 января 1978

Как данность, мы принимаем то обстоятельство, что за время нашей короткой жизни мы не успеем посмотреть даже такую сравнительно маленькую поверхность нашего мироздания, как поверхность нашей планеты Земля. И вроде бы грустить по этому поводу нет никакого резона. И тем не менее на эту бессмысленную тему мне захотелось попечалиться.

1978

Прощание с родиной

Валерию Молоту

Я прощаюсь со страной, где прожил жизнь — не разберу чью. И в последний раз, пока здесь, этот воздух, как вино, пью. А на мне, земля, вины — нет. Я не худший у тебя сын. Если клином на тебе свет, пусть я сам решу, что свет — клин. Быть жестокой к сыновьям — грех, если вправду ты для них — мать. Первый снег — конечно, твой снег! Но позволь мне и второй знать. А любовь к тебе, поверь, есть — я и слякоти твоей рад. Но отрава для любви — лесть. Так зачем, скажи, ты пьешь яд?! Ты во мне, как я в тебе — весь, но не вскрикнет ни один шрам. То, что болью прозвенит здесь, клеветой прошелестит там. Я прощаюсь со страной, где прожил жизнь — не разберу чью. И в последний раз, пока здесь, этот воздух, как вино, пью. 3 мая 1973

Я спел в начале семидесятых годов песню, в которой говорилось, что я прожил в этой стране жизнь, только чью — не пойму. Я знал, на что иду. Ведь в этой песне я эмиграцию поддержал. Спел эту песню у себя в Ленпроекте, а на следующий день меня вызвали в отдел кадров. Там сидел человек, типичный такой, с внимательным взглядом. Он что-то мне говорил, неважно что — все уже было решено заранее. А решено было меня не трогать. Я остался работать на своем месте, но концертов мне больше не давали.

Конечно, напрямую мне никто ничего не запрещал. Но то в зале перед моим выступлением труба лопалась. То я три часа летел на самолете на свой концерт, а там ключ от зала не могли найти. Словом, я все понял. Спокойненько так все было обтяпано, культурненько. И пожаловаться не на что. Изредка попеть все же давали, так, в глуши где-нибудь. Чтобы не делать из меня в глазах народа мученика, чтобы не плодить в стране диссидентские настроения.

22 марта 1994, Санкт-Петербург