Песни
вернуться

Клячкин Евгений Исаакович
Шрифт:

Песенка о временах года

А на улице жара да жара. Обсудить дела решили с утра. Хоть бы кто бы нам бы пива принес! Глядь — на улице мороз. А на улице зима да зима. Треугольные застыли дома. И один сказал: «Начать бы пора». А на улице жара. А ругой достал платок, вытер нос (а на улице уж снова мороз)… И сказал: «Зачем словами сорить». (Я гляжу — а он старик.) И опять на нашем небе жара, начинается сначала игра. И, конечно, не всерьез, не всерьез. (А на улице мороз.) 10–30 мая 1967

Песенка об образцовом пешеходе

Пешеходы — те же дети. За хорошее поведение их надо поощрять, а за плохое — наказывать.

Из частной беседы с младшим сержантом УВД Ленгорисполкома
Под прямым, под косым — все равно под каким, но крестами попарно проспекты лежат, где под серой броней Петербург сохранен тот торцовый, что прямо к болотам прижат. Вот и нашим шагам уж недолго звучать, а поднимут асфальт — и не станет следов. Оглянувшись назад и сощурив глаза — что увижу я в тающей дымке годов? …Где скрестились и упали две булыжных магистрали, храбро на камни вползает трава. Под балконом трехоконным с колокольным перезвоном старый жестяный трясется трамвай. А в скрещенье, как на сцене, весь в булыжном окруженье гладкий кружок из асфальта встает. На асфальте, словно в вальсе, мерно кружится начальство, белой перчаткой отмашку дает. А с балкона — просто кино — панорамная картина: распластавшись по вагону, уцепился за края в перечиненных порчинах лет двенадцати мужчина — гордый, смелый и свободный, то есть в чистом виде я. Но, согласно распорядку, снежно-белая перчатка ухватилась за загривок — и свободы нет как нет… …Тот проступок был последним и, воспитанный беседой, правил я не нарушаю вот уж скоро тридцать лет. Ну когда же, сержант, ты похвалишь меня, что всегда я иду на зеленый сигнал, что в трамвае талон на билетик менял, даже спички горелые в урны бросал. Ты меня обманул, добродушный сержант, и, наверно, не только меня обманул: много лет образцово идет пешеход, и наград никаких не увидеть ему… 1969 — 10 сентября 1971

«Песенка об образцовом пешеходе» чисто смысловая. Не было этого эпизода, чтоб меня стягивали с «колбасы», хотя катался, конечно, но обычно убегал, если опасность была близко. Дети войны — шустрые были дети, падали всегда на четыре лапы, как кошка. Ни от чего животы у них не болели, аллергий никаких не было, и уж если попадали в тюрьму — то за дело.

1989

Песенка потребителя

Я насквозь буржуазный — обожаю комфорт. Каждый день чтобы разный и обед, и компот. Я такой буржуазный, как она или ты: и не полностью красный, и о благах мечты. Я — увы! — меркантильный — о деньгах хлопочу. Это даже противно, как я мало хочу. Стол, квартира, одежа — не за так, а за труд. И не плевали чтоб в рожу, когда это дают. Я ни с кем не сразился ни за честь, ни за власть. Я затем и родился, чтобы мной управлять. И удобнее нету на планете Земля. И вот семьдесят лет уж скорый рай мне сулят. Я бы в каменном веке телефон не просил. Все ходили бы в шкурах — я бы тоже ходил. Но сегодня — скажите! — сколько лет за стеной! Что там врать — потребитель! Я всю жизнь — крепостной. Не глядеть бы на Запад! Не смотреть на Восток! Сунусь мордою в лапы — крепостной, крепостной!.. 13 мая 1989

Песня о доброте

Посвящается М. М. Зощенко — с любовью

Если, положим, я (или лучше, к примеру, вы) в булочной за городскую 10 копеек подали, а после, сдачу пересчитывая, обнаружили, что копеечный кружочек куда-то пропал, — то, конечно, вам (и в том числе и мне) приятнее думать, что нам недодали, но все-таки есть, которым приятнее думать, что он потерял. И из этой маленькой разницы проистекают большие войны, а также, если мы вполне принципиально мыльную водичку выливаем в соседский суп, но что касается лично меня, то я, слава богу, сплю сравнительно спокойно, потому что, с одной стороны — у меня хорошие соседи, а с другой — твердая вера в окончательную победу всеобщей сознательности, хотя есть, конечно, мнение, что я еще относительно глуп. Вот я пою — вы посмеиваетесь, понимаете — стилизация, все законно. А некоторые даже принимают участие, хотя вполне могли бы быть ни при чем. И я раскрываю глаза, у меня срывается голос: «Добрые мои! За что!» — и в ответ весьма резонно: «А просто, — говорят, — ваш путь — хе-хе! — покудова никак не перехлестнулся с нашим путем. А иначе, — говорят, — мы бы вас, извиняемся, непременно взяли за глотку. И скажи по совести — ну разве ты и сам — не такой? А впрочем, чего об этом толковать! Тебе нехорошо, и нам неловко, да и глотка ваша покамест свободная, так что ты не стесняйся — пой!» И мы разводим теории и держим себя достойно, и, рассуждая теоретически, любого ближнего, а тем более дальнего, готовы вечно любить, но наступи нам на хвост — мы вынимаем руки из карманов, мы говорим: «Спокойно, гражданин! Спокойно!..» Да не переведутся люди, которым легче умереть, чем убить. 9 марта 1969 — 16 марта 1977

Темы для своих песен нахожу в окружающей нас жизни.

Вот хотя бы «Песня о доброте». Главная ее надежда, что на свете никогда не переведутся люди, которым легче принять удар на себя, чем ответить на него. Знаете, как мы иногда бываем несдержанны в авральных ситуациях. Особенно когда это можно оправдать срочностью или сложностью работы. А вот в нашей проектной мастерской работал старшим техником пожилой, спокойный человек — Зиновий Иванович Королев. Ни на кого никогда он не повышал голоса. Зато мы, молодые его «начальники», в пылу работы могли и прикрикнуть: в такие минуты не следишь за тоном своих слов. А он посмотрит в глаза и промолчит. И так становилось гадко на душе — обидел беззащитного. Это ощущение вины подолгу жгло, мучило. С тех пор боюсь в запальчивости сказать кому-нибудь обидные слова. Хорошо, если взорвутся в ответ. А если безропотно снесут?

1986, Сочи

Песня о дружбе

Народ — он вечно чего-нибудь хочет и вечно про что-нибудь да поет. Но песня, что в горле сейчас клокочет, — не про поющий ее народ. Ждет микрофон, выгнув чуткий носик, все. Вы похлопали — и домой. А кто-то в портфеле меня уносит и ночью склоняется надо мной. Дремлют под снегом еловые лапы, за стенкой ворочается жена. В зеленом свете настольной лампы он бдит надо мною, ему не до сна. Он каждую букву во мне изучит — отдельно текст, отдельно подтекст, что мне неясно — то он озвучит и выявит голос — этих, ну, «тех». И потянувшись длинно и вкусно, — почти окунется в приятную лень. Теперь, когда отдана дань искусству, — на отдых. Ведь завтра — рабочий день. А утром я предстану пред очи — лицо в улыбке, хороший рост. (Сердце опустится, но не очень.) Приятный голос. Первый вопрос. «Рад познакомиться, много слышал, свидеться, жалко, не довелось. Ну так что там такое вышло? Ай-яй-яй! До седых волос. Спели, выходит? А стоит ли, право? И так ли для вас эта песня важна. За правду? А мы что же — против правды? Вопрос — кому эта правда нужна!» И льется беседа, и вьются кольца, и на часах уже скоро шесть, посмотришь сбоку — друзья, да и только! А если вдуматься — так и есть. Повязаны делом, а это немало! Ну разве в меня так вникает еще хоть кто-нибудь из профессионалов (любители в данной игре — не в счет!) Опять же — собрание сочинений — жалко, конечно, что не для всех! — зато без редакторских изменений — академическое! — в досье. Ну пожурят. Замолчу на годик или на пять — не об этом звук! Время уходит, люди приходят и снова на сцену меня зовут. На ту же самую, между прочим, — Дворец работников МВД. И платят вполне, хотя и не очень (но больше зато не зовут нигде). Ну до чего же замысловато закручено в жизни — куда там стих! Они на мне получают зарплату, а я свою получаю от них. И в век наш, атомно-электрический, я заявляю, как должно быть: в дружбе — основа экономическая, и в этом меня не сбить. 23–24 ноября 1982

Песня о единстве и борьбе противоположностей

Подозрительно подозрителен стал к себе, и себя ловлю: ненавижу вот победителей, а проигрывать не люблю. Вот, к примеру, — пишется вечером, а чертовски хочется спать. И опять же — противоречие. Диалектика — наша мать! Как ни плюнешь — все рядом сходится: и бессонница, и понос. Если где-то промчалась конница, значит — где-то лежит навоз. Пусть с женою я в добром плаванье, пусть в чужую жену влюблен, — исключения — те же правила, я укладываюсь в закон. Так все в мире взаимосвязано, не поверите — резонанс: «Чтоб ни грамма», — мне было сказано, — и как раз у меня аванс. Предусмотрены изменения, и картина всегда проста: если где-то рост населения, значит, где-то — падеж скота. Школьный курс грызя с тихой скукою, был я гладкий в нем, как плафон. А теперь все той же наукою досконально я объяснен. Здесь охвачены все чудачества, и любая сложность ясна, даже низкое наше качество и высокая госцена. Просто мыслить надо логически, не упрямиться, как ишак. И наука диалектически тоже сделала новый шаг. И пускай враги удивляются — им на слове нас не поймать вечно движется, развивается диалектика — наша мать! 29–31 марта 1974

Песня о неунывающем пассажире

Я еду на автобусе, а путь мой так далек. Мои густые волосы тревожит ветерок. Какие планы — Господи! — теснятся в голове — я скоро человечеству открою к счастью дверь. Свобода где-то около, буквально за дверьми, и герценовский «Колокол» в груди моей звенит. Как видно, звон услышали, и, видно, он мешал — покинул я автобус, исполнив антраша. А я опять в автобусе, и путь еще далек, мои седые волосы щекочет ветерок. И, мудрости исполненный, по сторонам смотрю и опыт примирения любому подарю. В природе равновесие ищу и нахожу и на соседей искоса внимательно гляжу. Но нет — увы! — активности в позиции такой, и хоть без акробатики, но я на мостовой. А я опять в автобусе, и путь еще бежит, и ветер гладит лысину — все так, как надлежит. И я не кукарекаю — тем более закат, как все, бросаю гривенник, кладу в карман пятак, как все, читаю новости, как все, «Зенит» люблю и из газет подробности о жизни узнаю. И дышат оптимизмом на мне черты лица, а это верный признак, что доеду до конца. 5 октября 1976