Он собирался крикнуть еще раз, но снаружи раздался топот и в сарай, запыхавшись, вбежал Хосе, срывая на ходу парусиновую кепку.

— Вы меня звали, сеньор?

— Да, звал! — глухо проговорил Брэнд. Ненависть душила его. Дрожащей рукой он протянул позолоченные запонки: — Где ты это взял?

Хосе посмотрел на желтые диски, связанные короткими цепочками, потом поднял темные глаза, растеряно переводя взгляд с Галеви на консула.

— Не понимаю вас, сеньор. Я никогда их раньше не видел.

— Тогда объясни, как они очутились в твоей куртке.

— Этого не может быть, сеньор. — Растерянный взгляд Хосе метнулся к грязному пончо за дверью, будто опасаясь, что оно тоже стало жертвой сверхъестественного злого умысла. — Их там никогда не было.

— Они были там, — резко возразил консул, и кровь бросилась ему в голову. — Я только что нашел их в твоем кармане.

— Нет, сеньор, — в отличие от уверенных обертонов Брэнда эти слова прозвучали смущенно и с запинкой.

— Профессор Галеви может это подтвердить.

В сарае повисло напряженное молчание. Побледневший Хосе не мог отвести завороженного взгляда от позолоченных запонок.

— Кто-то их подложил, — вымолвил он наконец.

 С поджатых губ профессора сорвался и был мгновенно подавлен ироничный смешок.

— Классический ответ, — тихо сказал он консулу.

Но консул не услышал. В его ушах всё громче звучала победная песнь. Он снова ощутил огонь в груди и заговорил медленно, смакуя каждое слово:

— Я вызываю полицию. А ты пока пройдешь с нами в дом. И не пытайся бежать.

Хосе сильно побледнел, его глазах выражали обиду и боль, губы дрожали. Тем не менее, он гордо произнес:

— Мне незачем убегать, сеньор. Полицейский мой друг. Он знает, что я не вор.

Они направились к дому: впереди консул, за ним Хосе, замыкал процессию Галеви. Хосе был заперт в столовой, а консул лично позвонил в полицейский участок Сан Хорхе. Ждать пришлось недолго. Не прошло и получаса, как прибыл молодой стройный сержант полиции в темно-зеленой униформе с блестящей черной фуражкой. Гарсиа проводил его к консулу, на которого военная выправка полицейского произвела благоприятное впечатление.

— Сожалею, что побеспокоил вас, сержант, — начал консул, сразу переходя к сути дела, — но, оказывается, у меня в штате есть вор.

Кратко — самообладание уже возвратилось к нему — консул изложил компрометирующие факты. Услышав имя Хосе, полицейский вмиг утратил вид спокойной бдительности. Когда консул закончил, сержант в нерешительности изучал носки своих ботинок.

— Плохо дело, — вымолвил он. — Вы уверены, что тут нет никакой ошибки? Я знаю этого Хосе Сантеро. Может, он и бывает иногда… несдержан, но… украсть?..

Консул выпрямился, приняв обычный официальный вид.

— Вы позволяете личным чувствам влиять на свои служебные обязанности?

— Нет, нет, сеньор, — поспешно ответил сержант. — Давайте сначала с ним поговорим.

Они вошли в столовую, где, стоя, застыв в страдальческом недоумении, их ждал Хосе.

Для Николаса будто солнце выглянуло из-за туч, когда ему разрешили одеться и спуститься в столовую позавтракать вместе с отцом и профессором Галеви. Это было избавлением от полного одиночества, от холодного, впивающегося в грудь края подноса, с которого он ел, не ощущая вкуса, напряженно прислушиваясь, не донесутся ли снизу новые, таящие опасность звуки. Он чувствовал, что отец и профессор что-то от него скрывают, тем не менее, напряжение последних дней несколько спало, что было довольно неожиданно, и их общество не было ему неприятно. Профессор, откусывая намазанный маслом гренок, не умолкая, говорил с Николасом, сохраняя на лице уклончивую улыбку, словно вчерашнего допроса никогда и не было. Отец несколько раз незаметно выглядывал из-за листов «Эха Парижа», и в его по-прежнему отстраненном взгляде сквозил намек на примирение. Когда, покончив с завтраком и напряженно выпрямившись на стуле, Николас ожидал его приказаний, консул с деланной строгостью сказал:

— Тебе, наверное, хочется пойти в сад… Ты давно не гулял. — И, повернувшись к Галеви, он так же подчеркнуто сдержанно произнес: — Сегодня я не пойду в офис раньше полудня. Не посмотрите ли заключительную часть моей рукописи, если, конечно, это не слишком утомительно.

— С удовольствием, друг мой! — ответил Галеви, деликатно промокая губы салфеткой.

Они встали. Николас весь дрожал — эти сеансы наверху не прошли для него бесследно, ноги едва держали его. Но он взял себя в руки, спокойно направился к входной двери, и в следующую минуту был уже на крыльце.

До чего же хорошо было снова очутиться на улице, ощутить себя свободным после заточения — раздув ноздри, он вдохнул свежий аромат бриза. Разумеется, ни в коем случае нельзя сразу бежать к Хосе! Медленно, стараясь быть как можно незаметнее, он брел вдоль травянистого бордюра, останавливаясь через каждые несколько шагов и нюхая цветы. Один из розовых круглых камешков, окаймлявших дорожку, откатился в сторону — он аккуратно положил его на место. Он наблюдал, как улитка с выставленными рожками тащит куда-то бочонок своего замка, оставляя за собой серебристый след. Краем глаза он увидел, как из дома появился профессор Галеви, неся в руках клетчатый плед и пакет с драгоценной рукописью о Мальбранше. Когда психолог удобно устроился в шезлонге возле беседки, Николас бочком направился в сторону конюшни, куда его уже некоторое время манил стук топора.