Но там его ждало разочарование — это Гарсиа, закатав рукава, орудовал мачете, и Николас встревожено поспешил вокруг каретного сарая к новому рокарию. Рокарий выглядел прекрасно, нежно-зеленые листья папоротника уже покрыли камни с прожилками слюды. Но Хосе и там не было. Ускоренным шагом Николас прошел за олеандрами, пересек заросли мирта, свернул к пустому сараю и катальпе и, наконец, замкнув круг, опечаленно вернулся к беседке.

Уютно укутавшись, с трудом удерживая тяжелую стопку листов, скрепленных полосками металла, профессор, казалось, был так погружен в чтение, что неловко было его беспокоить. Но, поколебавшись, Николас всё же решился подойти. Галеви посмотрел на него поверх пенсне.

— Извините, сэр… Вы не видели большую лейку?

— Нет, — добродушно ответил профессор. — А ты?

— И я не видел. Но петунии нужно срочно полить.

— Что ты говоришь?.. Ну так найди ее.

— Я не знаю, где стоит лейка… А если бы и знал, она слишком тяжела для меня.

— Тогда выбрось это из головы.

— А как же петунии? Кто-нибудь должен о них позаботиться.

— Думаю, с ними ничего не случится.

Николас молча смотрел на профессора, чей взор снова был устремлен на бесценную рукопись. Не поднимая головы, тот произнес:

— Дитя мое, предлагаю тебе продолжить прогулку. Мы побеседуем вечером. А пока прошу меня не беспокоить.

Мальчик, понурившись, отошел. Со двора по-прежнему доносились удары топора, и он решил, что сможет незаметно подойти к заднему крыльцу. Вопреки необъяснимому поведению Магдалины накануне, казавшемуся теперь таким далеким и нереальным, он всё-таки считал её своим другом.

А вот и она на крыльце перед открытой кухонной дверью, ощипывает лежащую у нее на коленях курицу. В темноте кухни блестят на полках медные кастрюли, в очаге потрескивают ветки розмарина. Мальчик остановился и, засунув руки в карманы, смотрел на Магдалину сквозь окутавшую ее метель. По резким, злым движениям поварихи он понял, что та не в духе, но все-таки спросил тихо и умоляюще:

— Магдалина… Где Хосе?

Она гневно мотнула головой и с силой перевернула бедную птицу на спину, открыв ее синюю натянутую грудь.

— Уходи. Я ничего не знаю. Я не хочу ничего знать. Я день и ночь работаю… Тружусь как рабыня. — Неожиданно голос ее зазвенел и чуть не сорвался: — Ты слышишь меня? Уходи!

Николас ушел. Он пробрался сквозь живую изгородь из увядшей мимозы, шагая прямо по ковру из облетевших цветов, и вышел к утесу. Там, усевшись на каменную ограду, он грустно уставился на пустой залив. Ничего страшного, сказал он себе… Всё в порядке… Хосе скоро вернется, его, наверное, послали куда-нибудь с поручением.

Дымок сигареты заставил его обернуться и, вздрогнув, он едва не свалился. Гарсия, в сандалиях на веревочной подошве, бесшумно подошел со стороны конюшни с дымящимся окурком в желтых пальцах и встал рядом с Николасом, любуясь видом.

— Море, — изрек он. — Такое величественное. Лежит, как огромный зверь, и лижет свои лапы.

Превозмогая непроизвольную дрожь, мальчик сидел на камне, съежившись.

Дворецкий лучился необъяснимым счастьем, явно не скрывая непривычно приподнятого настроения. Он глубоко затянулся сигаретой, и зрачки его узких глаз сверкнули от удовольствия.

— Полезно побыть одному… Без этих заурядных смешных людей… Наедине с вечностью. Я знаю море. Я прошел все океаны. Я дрейфовал в раскаленном Саргассовом море. Водоросли… водоросли… зеленые водоросли под пеной на поверхности цепляются, как щупальца осьминога. — Отбросив окурок, он вынул из заднего кармана пачку бумаги и холщовый кисет, дернул острыми зубами за шнурок и стал одной рукой сворачивать новую сигарету.

— Я думал, вы были солдатом, — дрожащим голосом сказал Николас.

— Да кем я только не был! И матросом тоже. Не по своей воле. Два года в море! Не веришь? — Он вытащил руку из расстегнутой рубашки и, резко повернувшись, обнажил спину — гладкая кожа была сплошь исполосована белесыми шрамами. — Видишь, как меня секли? Секли, пока кровь рекой не полилась. А за что, спрашивается? Но им так и не удалось меня сломить. Никогда. Мне принесли хлеб и воду, а я сидел в камере, как король на троне.

— В камере? — Николас ахнул. Он был напуган, как птенец, но и очарован не меньше. — Вы были в тюрьме?

Гарсиа вдруг застыл, тяжело уставившись на Николаса. Огонек спички опалил ему пальцы, но он этого даже не почувствовал.

— Не лезь в мои дела, — пригрозил он; прикурил и громко захохотал. — Тюрьма… Неплохо было бы в тюрьме, как считаешь?

— Нет… — пролепетал Николас.

— Нет? — засмеялся Гарсиа. — Наконец-то ты правду говоришь! Знаешь испанскую тюрьму, где по стенам течет, а по тебе ночью бегают тараканы большие, как крысы? Где от одной только вонючей темноты сердце останавливается? А эта высокая стена, на которой стоят люди с винтовками, кажется, отделяет тебя даже от неба. Смотри, не попадайся, маленький господин. Будь умный, как я, и оставайся снаружи.

— Да, я буду! — пылко согласился Николас. — Кому захочется попасть в такое место?

— Ого! — еще сильнее развеселился Гарсиа. — Ну, ты даешь сегодня, маленький господин. Ясно, никому не хочется. Но иногда тебя вынуждают. Приходит полиция, защелкивает на человеке наручники и забирает. — И помолчав, он мягко прибавил: — Вот, как вчера.

— Вчера? — озадаченно повторил Николас.

— А ты не знаешь? — Гарсиа больше не смеялся, он устремил на мальчика ироничный, бесчеловечный взгляд, его зрачки сузились в точку, почти исчезли, а крапчатые радужки плавали в зеленоватом свете, как водоросли в грязном пруду, мерцая неприкрытой злобой. — Хосе вчера забрали в казармы… Он украл у твоего отца.