Лицо тоттмейстера Бергера можно было назвать приятным. Оно не было красивым, как у тех офицеров, чьи литые профили печатают в газетах, в кинохронике подобные лица тоже редко мелькали. Это было потертое и по-своему открытое лицо старого служаки, и это странным образом располагало к нему. Лицо немолодого и многое повидавшего хауптмана, в котором нет ничего лишнего. Неглубокие морщины, залегшие у глаз. Коротко подстриженные под уставную прическу волосы, переливающиеся мягким серебром частой седины. Аккуратные усы с приподнятыми на старомодный манер кончиками. Запах хорошего одеколона и кофе.

Словом, ничего выдающегося.

В людях с таким лицом нет ничего примечательного. Подобные черты имеют тысячи имперских офицеров. Они служат в армии, верно отдавая долг своему императору, но обычно они недостаточно гибки, чтобы подняться выше хауптмана, и недостаточно упорны, чтобы проложить дорогу там, где она необходима. Их извечная прусская основательность – основательность хорошо сложенного дома – делает их устойчивыми и надежными армейскими шестеренками, но не более того.

К шестидесяти годам такие люди выходят на пенсию, оставляя на память о службе парадную саблю с дарственной надписью и вензелем царствующей особы. Небольшое хозяйство, достаточно нехлопотное, но позволяющее все еще чувствовать себя нужным, обильные домашние обеды, кружка пива в ближайшем трактире, с такими же стариками, мелкие городские пересуды и чашка крепкого кофе после ужина с дешевой сигарой.

К семидесяти они обычно умирают, оставив после себя пришедший в упадок дом, полный тараканов, дальних наследников, каких-нибудь племянников, грызущихся из-за векселей, и надгробную плиту на местном кладбище, выполненную из подделки под розовый мрамор с веской строкой «Верный слуга императора и Отечества».

Тоттмейстер Бергер смотрел на Дирка, то ли ожидая его реакции, то ли просто потому, что нашел в лице своего подчиненного что-то примечательное. Этого взгляда невозможно было не замечать, от него нельзя было отмахнуться. Холодные серые огни уставились на него в упор, равнодушные, ослепляющие и совершенно, совершенно нечеловеческие. В них было и спокойствие сумерек и предрассветная тревога. Они могли обжечь серым пламенем и тут же выстудить засмотревшегося на них лютым холодом, от которого в голове начинало звенеть, как в ледяном куполе. Очень тяжело найти нужные слова, когда на тебя в упор смотрят такие глаза.

Дирк все-таки не отвел взгляда. И по весело мигнувшим огонькам в глазах магильера понял – правильно, что не отвел. Тоттмейстер Бергер чему-то улыбнулся, может, замешательству своего недогадливого унтера, а может, собственным мыслям. Или же его, Дирка, мыслям.

– Все верно, унтер-офицер Корф. Вы правильно все поняли. Теперь произнесите это вслух.

– Вы хотите напугать штабистов и оберста, - медленно сказал Дирк, подбирая слова с осторожностью сапера, снаряжающего мину, - Но не сильно. И для этого подхожу я.

– Да. Вы уже несколько сбили с них спесь, так что отлично подойдете на эту роль, - тоттмейстер Бергер энергично потер виски, словно заводя ключом невидимый механизм в своей голове, - Пусть немного понервничают. Их там целая свита, как воронье на майском поле. И, конечно, все звенят под весом орденов. А я не хочу долго препираться. Не люблю штабные склоки.

– Если вы считаете, что это необходимо.

– Считаю, - легко произнес тоттмейстер Бергер, - Люди боятся представителей нашего Ордена. Так повелось. Но они офицеры и считают себя мужчинами. А значит, будут играть в независимость даже перед лицом катастрофы, путаться у меня под ногами и всяческим образом тратить время, которого и так немного. Поэтому их надо немного оглушить, в их же интересах. Как лекари в стародавние времена оглушали колотушкой нерадивых пациентов, чтоб вырвать зуб. Мне придется поступить схожим образом. Иначе они будут мешать мне спасать их жалкие штабные шкуры. Унтер-офицер Йонер, что у вас?

– Это из-за Бруно, мейстер, - Йонер облизнул губы, как будто это могло смягчить их.

– У меня без малого три сотни мертвецов в роте, а вы полагаете, что я помню каждого поименно?

– Штальзарг из моего взвода, мейстер.

– Ах, штальзарг… Что с ним? Совсем плох?

– Он стар. Ему уже три года.

– Большой срок для штальзарга, - согласился тоттмейстер Бергер, - Я понимаю, что вы хотите сказать. И чувствую ваше беспокойство.

На лице Йонера мелькнуло облегчение. Гораздо проще говорить с человеком, который понимает твои мысли. Даже те из них, которые ты сам не хочешь до конца додумать.

– Он отличный солдат, - сказал Йонер, в голосе бывшего сапера появились извиняющиеся нотки, - Но вы же понимаете… Он становится стар, а это может быть непредсказуемо. Он почти перестал узнавать окружающих. Сегодня не узнал даже меня. Он целыми днями просто стоит на одном месте и пялится в землю. Я даже не уверен, что смогу заставить его пойти в атаку завтра.

– Не беспокойтесь, унтер, я разберусь с вашим штальзаргом. Если он и в самом деле так плох, как вы считаете, мне стоит предложить ему оставить Чумной Легион.

– Спасибо, мейстер, - с чувством произнес Йонер. Он действительно был благодарен за то, что Бергер избавил его от мучительных объяснений, - В бою я сам прикрыл бы его грудью, но это… Тяжело смотреть, как он медленно сходит с ума.

– Не надо оправданий. Все понятно без слов. Завтра отправьте его в бой, и если выживет, приведите ко мне. Я дам бедному Бруно упокоение. Видит небо, если у него и были грехи, они все прощены.

– Я могу рассчитывать на замену?

Бергер пожал плечами. Для человека в офицерском мундире это был нехарактерный жест.