Он взглянул вперед. Между покачивающимися силуэтами штальзаргов были видны позиции, ставшие ощутимо ближе, но все же слишком далекие для того чтобы надеяться покрыть это расстояние в пару минут. Метров восемьсот, прикинул Дирк. Сколько еще человек потеряет его взвод, прежде чем приблизиться на дистанцию действительного огня?

«Мейстер! – сказал он мысленно, отправляя каждую мысль-слово в пустоту, точно паля из пистолета в ночь, - Плотный пулеметный огонь. Потерял одного. Становится все жарче. Нужна артиллерия».

И пустота отозвалась ему уставшим голосом Бергера.

«Я вижу. Продолжайте наступление, унтер».

«Если не заглушить пулеметы хотя бы на пару минут, наступать будет некому. Сейчас мы держимся, но на близкой дистанции нас превратят в решето».

Глупо было говорить тоттмейстеру то, что он и сам превосходно понимал.

«Еще минуту, унтер-офицер Корф. Нам нужна минута, чтобы вскрыть все их огневые точки. После этого мы обрушим на них весь гнев ада».

Разумеется. Старый прием. Чем садить снарядами вслепую, перепахивая землю, куда проще вычислить пулеметные гнезда, чтобы подавить их прямым накрытием. Оберст не собирался понапрасну сотрясать воздух, и был в этом прав.

«Понял. Мы будем ждать».

Самым неприятным сейчас был не стук французских пуль, а собственная беспомощность. Они слепо бежали на поливающие их огнем пулеметы, и единственное, что они могли сейчас сделать – опустить вниз головы, чтобы в лицо не ударила шальная пуля. Теперь визг и скрежет не прекращался ни на секунду. Они точно продирались сквозь бесконечные заросли колючей проволоки, чьи шипы царапали броню с отвратительным, пилящим слуховой нерв, звуком. Дирк видел пульсирующие рваные звезды вражеских пулеметов, бесконечно далеких и недосягаемых. Сейчас единственное, чего он хотел – оказаться там. Перенестись сквозь пространство, преодолев полосу кипящей от пуль сырой земли, оказаться в траншее и обрушить свой гнев на чью-то голову в выпуклой, как яйцо, каске Адриана [29] .

Они бежали, как безумные, и стрекот пулеметов, бивший их в грудь, заставлял челюсти сжиматься намертво, как от сильнейшей боли. Упал еще один «Висельник» на правом фланге. Пулеметная очередь ударила его в голову, с утробным хрустом размолов толстую сталь и кости под ней. Словно открылся серый металлический бутон, высвобождая из себя багрово-серое месиво, в котором можно было рассмотреть неровные осколки зубов.

Безумная гонка наперегонки со смертью, только они бежали не от нее, а к ней. На ощетинившиеся пулеметными гнездами французские траншеи, на рваные клочья порохового дыма, болтающиеся над ними, как грязное белье на веревке. Ни один человеческий разум не вынес бы подобного безумия. Инстинкт самосохранения слишком силен. Дирк помнил тех, с кем он бежал в одной цепи тогда, когда еще не получил честь считаться членом Чумного Легиона.

Есть граница, за которой человеческий страх за свою жизнь становится не просто силен, он делается единственной силой, которая управляет телом. Его невозможно переломить, как хладнокровен бы ты ни был. Этот страх просто сминает все мысли, не оставляя для них места, и швыряет тело в землю. Закапываться голыми руками, не обращая внимания на обломанные ногти и сломанные пальцы. Под огнем не существует бесстрашия. Под огнем человек превращается в дергающуюся тряпичную куклу, лишенную мыслей или чувств. Разрывы снарядов и свист пуль гипнотизируют его до полной потери восприятия, оставляя лишь недвижимый, окоченевший от страха, остов. Сама мысль о том, что надо идти вперед, туда, где визжит и грохочет смерть, делается невыносима. В таком состоянии ему можно угрожать оружием, бить, отвешивать пощечины. Но ничто не сможет его поднять на ноги и бросить в атаку, туда, где смерть равнодушно перемалывает землю и людей, обращая их в одно целое.

Мертвецы лишены подобного страха. Но сейчас, чувствуя, как с каждой секундой становится тяжелее хватка сжимающих их челюстей, Дирк ощутил слабый отголосок паники. Слишком много огня. Слишком много пулеметов. Свинцовый град хлестал им в лицо, и это было похоже на попытку встретить страшную, крушащую камень на своем пути, бурю. В него попало уже не меньше десятка пуль, главным образом в правый бок и плечо. Попадания оставляли глубокие вмятины и борозды на полированной серой стали.

И еще – увеличивающееся с каждой минутой ощущение беспомощности. Проклятый Тоттлебен со своими расчетами! Он мог просто сказать, что их швырнут в самое горнило ада, где даже металл плавится, не выдерживая колоссального давления. Впрочем, для этого ему не нужен был Тоттлебен. Это было понятно задолго до штурма.

«Пушечное мясо» - знакомые слова всплыли в сознании, отстранившемся вдруг от происходящего. Забавно, что это сочетание придумали сами французы. Мясо для пушек, которое швыряют на растерзание огню и стали, как высыпают в воду прикормку для рыб. У войны бесконечный аппетит, она может сожрать столько пушечного мяса, сколько ей предложат. Большими широкими ломтями, под соусом из запекшейся крови и сырой фландрийской земли.

Посмотрим, сколько удастся ей сожрать мертвого мяса. Мертвого упрямого мяса, которое лезет вперед, точно безумное, неразмышляющего, нечувствующего, бездумного, яростного, окровавленного…

Что-то с силой ударилось о его правый наплечник и Дирк, помотав головой, заставил себя вынырнуть из звенящего водоворота собственных мыслей. Иногда на него находило что-то подобное. В гуще боя, когда вокруг все взрывается, рвется на части, кричит и стонет, защитный механизм рассудка, все еще не научившийся отключаться со смертью тела, иногда брал вверх, уводя его мысль куда-то вдаль от кипящей земли и запаха сгоревшего пороха. Дирк подумал, что в него ударила очередная пуля, но это был Карл-Йохан, хлопнувший его по плечу, чтоб привлечь внимание.