– Плохо дело! – крикнул заместитель командира, немного отстав, чтоб оказаться рядом с Дирком, - У лягушатников больше пулеметов, чем медяков у уличной шлюхи!

Грохот стали почти заглушал его слова, Дирку пришлось напрячь слух, чтобы разобрать хоть что-то. Окружающий мир, в котором всего несколько минут занялся рассвет, стал темен, как в сумерках. На самом деле они шли в огромном облаке земляной пыли, поднятой пулями и собственными ногами.

– Мейстер обещал пушки!

– Я не слышу пушек!

– Услышите! – пообещал Дирк, - Надо тащиться вперед во весь дух! Остановимся – все. Амба! Только вперед!

А потом где-то далеко за их спинами несколько раз что-то гулко хлопнуло. И в глубине французских позиций вдруг поднялись серые, медленно тающие в воздухе, причудливые цветы, высокие и шипастые. Потом пришел грохот разрывов. Или грохот возник раньше? В звенящем и скрежещущем аду все звуки смешались в беспорядке, утратив свою суть. Здесь, под шквальным огнем, у звуков не было причины, как не было их и у всего остального. Просто вокруг них что-то происходило, вертелась мешанина цветов, запахов, звуков и чувств. Даже само время тут текло иначе.

Пулеметы на миг замолчали, дав мертвецам небольшую передышку. Всего несколько секунд, которых хватило полуоглохшему Дирку, чтобы окинуть взглядом боевой порядок взвода и убедиться, что все на своих местах. До траншей оставалось не меньше пятисот метров, самых трудных, способных сожрать за пару минут не роту, а несколько полнокровных полков. Дирк видел, как это бывает.

– Вперед! – крикнул он так громко, как только мог, - Вперед, «Висельники!» Железо и тлен!

За их спинами пушки теперь стучали не умолкая. Дав несколько пристрелочных залпов, они стали поливать французские позиции, и Дирк ощутил едва ли не блаженство, наблюдая за тем, как эта невидимая стихия обрушивается в своей слепой ярости на жалящие их пулеметы. Четыре батареи оберста фон Мердера были бессильны нанести французам хоть сколько-нибудь серьезный ущерб, но они честно выполняли свою работу, поднимая в сырой воздух рассветного утра тонны земли и камня. Между траншеями вырастали все новые разрывы, по земле потянулось густое пылевое облако, которое затопило бруствера и колючую проволоку, как призрачное, поднявшееся из ниоткуда, море. Сколько у них будет времени, прежде чем французские батареи нанесут ответный удар?..

– Не останавливаться! – крикнул Дирк, - Командирам доложить о потерях!

– Потерял двоих, - доложил Клейн отрывисто, - Минус один пулемет.

– Одного, - лаконично отозвался Тоттлебен сзади, - Еще двух зацепило, но могут двигаться.

– Рассредоточиться! Осталось метров четыреста! Быть готовыми для рывка!

В ревущем хоре артиллерийских орудий выдавались отдельные голоса. Дирк слышал уханье тяжелых гаубиц полка, от которого даже трясущаяся под ногами земля на мгновенье застывала – чтобы в следующий миг подскочить вверх. Так на столе подскакивает разложенная крупа, если треснуть по столешнице ладонью. И каждый раз после этого где-то за бесчисленными линиями тонущих в земле траншей что-то оглушительно лопалось, заглушая все прочие звуки боя.

Легкие минометы Вайса, напротив, были едва слышны, они хлопали друг за другом, еле различимые в этом адском хоре, но Дирк знал, что ребята Вайса кладут свои мины выверено и точно, как на полигоне. Конечно, им далеко было до «Смрадных Ангелов» с их иерихонскими трубами, признанных мастеров в артиллерийском деле, но эффект и без того был достигнут – стрельба пулеметов хоть и не стихла полностью, но стала куда менее беспокоящей. Французам нужно было время, чтобы придти в себя от неожиданности и вновь подобраться к пулеметам, не обращая внимания на зловещий свист осколков. Они были всего лишь людьми.

Дирк не собирался задерживаться на одном месте для того, чтобы наблюдать за панорамой и стремительно меняющимся пейзажем. Орудия двести четырнадцатого полка благодаря внезапности хорошо удивили французов, но спустя несколько минут, поборов естественный и рефлекторный страх тела, те поймут, что большой опасности германские батареи для их укреплений не представляют. Единственное, что они могут сделать – обрушить на позиции пару тонн раскаленного свинца, заставив лягушатников вжаться в землю. Разрывы снарядов на расстоянии могли выглядеть внушительно, но это была не та сила, которая способна причинить настоящий вред. Подобный арт-обстрел мог разве что потрепать нервы обороняющимся и заставить их сбавить пыл. Вряд ли хоть один снаряд накрыл траншею или уязвимую точку укреплений. Однако на глазах у «Висельников» «чемодан» тяжелой гаубицы удивительно удачно лег прямым попаданием на небольшой приземистый холм в глубине обороны, где, по всей видимости, находился блиндаж. С такого расстояния они не услышали треска, с которым снаряд пробил метры перекрытий, лишь увидели черный столб дыма, поднявшийся из провала в земле, увидели осколки тлеющих бревен, разлетевшиеся далеко вокруг. Для кого-то этот блиндаж стал общим склепом. Но это было больше удачей, чем результатом действий артиллерийских наблюдателей или наводчиков. Уповать на ее повторение не стоило.

Французская артиллерия не заставила себя долго ждать с ответом.

Где-то за горизонтом слаженно ухнули орудия – и поле позади «Веселых висельников» оказалось разделено на множество частей высоким черным частоколом разрывов, пропахавших землю. Снаряды упали со значительным перелетом, как и предполагал Дирк, метров на двести, но удар был такой силы, что он пошатнулся. Кто-то из бежавших в задней шеренге упал – не то потерял равновесие, не то поймал пулю.

Дирк не мог позволить себе остановиться сейчас. Французские артиллеристы, может, и лентяи, но не дураки. Где-то сейчас наблюдатели, к чьим лицам приросли бинокли и перископы, кричат по-французски в трубки полевого телефона, и на замаскированных во многих километрах батареях суетятся подносчики снарядов, а наводчики спешно вносят поправки в прицел. Они не ожидали, что германские самоубийцы устремятся к своей смерти бегом, даже не пытаясь залечь и не обращая внимания на пулеметы. Они не сталкивались с подобным. А если бы сталкивались – Дирк ощутил на своем лице, спрятанном под шлемом, похожую на оскал улыбку – сейчас бы бежали в тыл без оглядки, побросав винтовки и замки орудий.

Сложно было представить, что еще десять минут тому назад над этим полем стояла тишина. Несколько десятков французских орудий разорвали ее, как голодные псы тряпку. От этой тишины не осталось и следа. Земля под ногами вибрировала и дрожала – как будто в ее толще кто-то запустил огромный танковый двигатель, который порыкивал, стучал, трясся и чадил дымом.

Дыма и верно хватало. Мертвецы бежали в клочьях порохового дыма и поднятой пыли, не видя друг друга, продвигаясь практически наугад, как глухой ночью. Карл-Йохан верно чувствовал направление и вел взвод, Дирку не пришлось поправлять его.