Где-то за его спиной звенела потревоженная колючая проволока и кричали люди – это отделения Мерца и Тоттлебена последовали за ним, падая подобно бомбам в заполненную перепуганными солдатами траншею. Дирк оказался крайним на правом фланге своего взвода. Это означало, что за свою спину он может не беспокоится. И еще это означало, что сейчас он окажется в самой гуще боя, когда французы устремятся на этот участок чтобы ликвидировать прорыв и вышвырнуть проклятых бошей из своей передовой траншеи.

А потом на него устремились сразу трое, и размышлять о тактической обстановке стало некогда.

Этих уже гнал вперед не слепой страх. Они были перепуганы, это Дирк видел по их лицам, ставшими рыхлыми как земля под ногами, но страх их был другой. Особенного свойства.

В палитре страха, доступной человеку, есть множество оттенков, как и у серого цвета. Есть страх душащий, который заставляет человека скорчиться, вжавшись в землю, превращая его в ком воющей плоти, бездумной и бесчувственной. Такое можно увидеть на позиции, куда обрушились удары тяжелых гаубиц, перемешав землю, сталь и камень. Такие люди ничего не соображают и не способны даже бежать – ноги не подчиняются им.

Есть особый страх бегства, тонкий и пронизывающий все тело от пяток до спинного мозга, режущий изнутри раскаленной острой струной. Те, в кого он проник, бегут как сумасшедшие, не разбирая ничего вокруг. Они будут бежать, даже если свистнувший рядом снаряд оторвет им ноги по колено. Будут подниматься на обрубки и ковылять дальше.

Есть страх опустошающий, Дирку было знакомо и его лицо. Такой высасывает силы вместе с кровью, оставляя пустую и холодную оболочку, бурдюк из человеческой плоти. В ней тлеет подобие жизни, но эта искра уже никогда не разожжет костра. Такой человек может брести, вслепую, уставившись себе под ноги, но на самом деле даже не глядя, куда ступает. Может что-то произнести. Или бросить несколько слов в телефонную трубку, прежде чем достать из кобуры пистолет и вставить его себе в рот. Эти люди уже мертвы. Страх уже убил их, оставив лишь былое подобие живого тела.

Но есть и другой страх, страх горячий, кипящий в крови, который наполняет голову звенящими костями мыслей и бросает на опасность. На верную смерть. Еще один цвет в бесконечной палитре, тоже знакомый Дирку. Такой страх приходит тогда, когда отчаянье превышает точку кипения и вырывается наружу. Когда человеку кажется, что он уже мертв, и он вкладывает свои последние силы в безнадежный удар, устремляясь туда, где страшнее всего. Он чувствует взгляд Госпожи Смерти, ощущает ее гнилостное дыхание, и особенный страх заставляет его броситься ей прямо в пасть. Словно в попытке напугать саму смерть, устремившись на нее. Прыгнуть с головой в пышущее жаром горнило. Швырнуть собственное тело как жертвоприношение, словно чтобы заслужить если не страх, так уважение Госпожи, которая может сжалиться и сохранить жизнь. Такие люди часто встречаются в окопах. До смерти перепуганные, они вдруг хватают оружие и устремляются вперед в безрассудной атаке. Но ведет их не ярость и не расчет, а страх, поедающий их изнутри.

Траншея была достаточно широка, чтобы по ней могли передвигаться трое человек плечом к плечу. Но французы были слишком напуганы, чтобы оценивать эффективность построения. Может быть, они видели одного лишь Дирка и не слышали криков за его спиной, возвещающих о том, что «Веселые Висельники» уже принесли первые жертвы своей Госпоже, и не собираются останавливаться. И Дирк, опутанный переплетениями свисающей с него колючей проволоки, с оскаленной стальной маской вместо лица, казался им олицетворением всего самого отвратительного, стальным чудовищем, вторгшимся в их траншею. Двое французов бежали впереди, третий немного поодаль. Кажется, они что-то кричали – из-за царящего вокруг грохота и гула снарядов, перемалывающих землю, Дирк видел лишь их рты, беззвучно открывающиеся и закрывающиеся.

Эти пуалю оказались умнее своих предшественников. Страх сожрал их сердца уже после того, как они сообразили, что противник каким-то образом под шквальным пулеметным огнем умудрился прорваться в передовые траншеи, оттого они готовились к ближнему бою. Тот, что слева, держал в руке отомкнутый винтовочный штык. На взгляд Дирка, это было не лучшее оружие для рукопашной. Длинное узкое лезвие можно всадить в живот или грудь, и оно без труда пробьет противника насквозь, как игла куклу из воска. Но чтобы вытащить оружие из тела надо приложить значительное усилие, упершись тому в грудь ногой. В течение этого времени обладатель штыка остается безоружным, за что часто расплачивается головой. Иногда в буквальном смысле. У второго был в руках револьвер. Оружие третьего Дирк не успел рассмотреть – он собирался сперва убить первых двух.

Француз вскинул револьвер и Дирк рефлекторно пригнул голову. Мягкая и легкая пистолетная пуля не представляла для него серьезной опасности, но если бы она попала в глазницу, ее свинцовые фрагменты могли бы угодить в глаз, или даже прошить голову насквозь. Такие случаи хоть и редко, но случались. Именно поэтому некоторые штурмовые роты вроде «Воющих Мертвецов» или «Грохочущих Костей» использовали шлемы с укрепленными сеткой глазницами. «Висельники» предпочитали мириться с незначительной опасностью, не заслоняя дополнительной защитой и без того узкое поле зрения.

Француз успел выстрелить три раза. Рука у него дрожала, и даже с десяти шагов разброс был очень силен. Одна пуля ударила Дирка в шлем над левой бровью, другая в правый наплечник, третья в живот. Каждое попадание он ощущал легким толчком, неспособным даже нарушить его равновесия. Звук сплющившихся о броню пуль напоминал стук молоточка в мастерской часовщика. Туньк, туньк, тюньк. Вооруженный штыком француз бросился на Дирка под прикрытием огня, то ли полагая, что эти комариные укусы способны серьезно сковать мертвеца, то ли – это было более вероятно – просто устремился в слепую атаку при первой же возможности. Будь француз опытнее и хладнокровнее, он мог бы рассчитывать проскочить под поднятой рукой и ударить своим жалом в соединение доспехов, загнав острую сталь в щель между ними. Но он не был ни опытным, ни хладнокровным. Страх гнал его вперед с оружием в руках, и это оружие сейчас было бесполезней детской игрушки. Француз бросился прямо на него, занося свой штык, словно намеревался вогнать его прямо в стальной нагрудник.