«Давайте же, дьяволы, живее! – должно быть орал он по-французски за секунду до того, как чьи-то пальцы, дернув за запальный шнур, подвели жирную черту под его жизнью, - Треклятые боши в ста метрах! Примкнуть штыки, быстро! Или вы хотите, чтобы они посыпались вам на головы, как куриный помет?..».

В руке у него был револьвер со взведенным курком, которым он так и не успел воспользоваться. На плече у мертвого капрала алел двойной витой шнур аксельбанта, кажущийся сейчас бледным на фоне его собственной крови. Подобным награждают тех, кто прослужил не один год и получил не меньше десятка благодарностей от начальства за беспорочную службу. Знал ли этот французский капрал, что его служба закончится здесь и сейчас, когда закованный в сталь человек раздавит его грудную клетку, как спичечный коробок? Чувствовал ли он дыхание Госпожи на своей шее, когда отстранял от лица резиновые окуляры окопного перископа и подбадривал своих людей, чувствуя в крови горячее бурление скорой схватки, взводя курок револьвера, который ему так и не пригодился?

Привалившись лицом к все еще горячей стали, лежал пулеметный расчет. Второй номер держал в руках патронную ленту, извлеченную из ящика, но передать ее стрелку так и не успел. Совсем молодой парень, едва ли старше искалеченного сегодня Классена. После смерти лицо его разгладилось, став совсем уж мальчишечьим. Когда он был жив, наверняка выглядел взрослее, потому что упрямо выдвигал вперед подбородок, тронутый легким пухом, и хмурил брови, представляя то, как его пулемет будет косить бошей – точно тяжелые пшеничные колосья спелых нив Прованса осенью.

И когда он увидел серые шеренги, выныривающие из тумана, кажущиеся маленькими и игрушечными фигурки, он подумал в первую очередь о том, что нельзя выдавать страха лицом, что его товарищи не должны усомниться в его отваге. Он открывал ледяные от росы ящики, извлекал из них длинные звенящие ленты и подавал их стрелку, наблюдая за тем, как пулемет жадно пожирает их, отрыгивая пороховым дымом. Как в широком, словно целый мир, поле клочьями летит срубленная пулями трава, распространяя тот особенный запах, который царит на лугу, где отдыхает утомленный долгим трудом косарь. Может, он успел увидеть самого Дирка, резкий силуэт его фигуры на фоне серого неба. И успел порадоваться тому, что вовсе это не так страшно, как он представлял раньше, и старшие товарищи наверняка после боя заметят, что он вел себя хладнокровно, как настоящий обстрелянный ветеран…

А потом по пулемету хлестнула тяжелая свинцовая плеть «MG», превратив бронированный щиток и сам «Сен-Этьен» в груду раскаленного и уже бесполезного металла, и стрелок безвольно отвалился от своего орудия, потому что его голова состояла из стальных лохмотьев шлема вперемешку с алой бахромой плоти. Вряд ли второй номер, похожий на юного Классена, пережил его более чем на несколько секунд. Он вытащил патронную ленту, да так и замер с ней в руках, глядя на мертвого пулеметчика и мертвый пулемет. И, может, мысль о том, что он тоже уже мертв, коснулась холодным ветерком его затылка. Прежде чем шальная пуля, срикошетив от остатков пулеметного щитка, вошла ему под левым глазом и вышла из затылка, отчего его лицо вновь стало молодым, как у мальчишки, несмотря на упрямо выдвинутый подбородок и пух на нем.

Неподалеку сидел еще один мертвец. Смерть часто усаживает своих новых подданных в необычные позы, как бы приглашая еще живых посмеяться над ними, своими бывшими собратьями. Иной лежит, раскинув руки, точно пловец, неведомой силой извлеченный из воды и брошенный лицом в сырую землю. Другой держит холодными и твердыми губами папиросу, не замечая, что она давно потухла, глядя потемневшими, как от ржавчины, глазами в пустоту перед собой. После штурма во вражеской траншее можно найти мертвецов в самых разных позах. Мертвецов, играющих в карты, мертвецов, открывающих консервы или мертвецов, удобно спящих на закатанных шинелях. Но этот, которого Дирк прежде не видел, сел сам. Лицо у него было болезненное и худое, но смешливое. Такие часто смеются, и даже сейчас губы его, не сдерживаемые больше волей мертвого разума, словно пытались изогнуться в привычную улыбку. Его последние минуты пронеслись перед мысленным взглядом Дирка, как проносится трещащая лента кинофильма на которой люди двигаются отрывисто и резко.

Осколок гранаты ударил француза в шею и, хоть осколок этот был очень мал, у него хватило силы, чтобы пропороть толстую ткань отложного воротника на кителе и чиркнуть по шее. Правая сторона кителя была черна от крови, и под сидящим мертвецом она собралась большой лужей, уже почти впитавшейся в землю. Особая фландрийская земля, которая может впитывать в себя влагу бесконечно, никогда не насыщаясь. Она может месяцами впитывать в себя грязную дождевую воду, которую извергают дырявые от шрапнели небеса. Но больше всего она любит алую влагу цвета молодого вина. Может когда-нибудь она вновь вернется на поверхность ярким цветом цветущих на месте былых боев вишен или пышными кронами орешника.

Парень с мертвым улыбающимся лицом этого уже не увидит. Он умер не сразу, это Дирк понял по распечатанному индивидуальному пакету, бинт из которого трепыхался на ветру, все еще зажатый в мертвых пальцах, как крошечный флаг. Француз истекал кровью несколько минут, а вокруг него царил настоящий ад, и никто уже не обращал на него, умирающего, внимания. Он уже выпал из их жизни, хотя его сердце еще билось. Может, это он так отчаянно и долго кричал «Pierre, aide-moi!», призывая какого-то Пьера? Дирк не хотел гадать. Если и так, негодяй Пьер, бросивший своего раненного друга, вряд ли сможет долго наслаждаться жизнью. Скорее, он уже лежит в той же траншее, не успев далеко уйти, с распоротым пикой горлом или разорванным животом.

Дирк ощутил шевеление возле своей ноги и отскочил в сторону, схватившись левой рукой за рукоять кинжала. Казалось невероятным, что кто-то из находившихся здесь французов может быть жив, ведь он осмотрел каждого. Все они были несомненно мертвы, а глаз Дирка в таких вещах не ошибался. Еще больше он изумился, увидев, что шевелится тело капрала с двойным красным аксельбантом. Того самого, горло которого было изрезано осколками, а ребра смяты стальными сапогами. Люди не живут с подобными ранами. И уж точно не шарят вокруг себя руками, пытаясь отыскать точку опоры.