Один из багров зацепил его за шею и, прежде чем Юльке успел придти на помощь, рванул «Висельника» вперед. Но его обладатель не рассчитал разницы в массе их тел и в силе. Дирк уперся локтем в податливую стену и резко перенес вес тела на заднюю ногу. Француз, пытавшийся вытащить его, вскрикнул и выпустил багор, но поздно – схваченная петлей темляка рука не дала ему влиться в наступающие порядки. Дирк легко переломил наконечник оружия от древка и с оттяжкой ударил гренадера оставшимся в его руке острым зазубренным крюком. Тот попытался уклониться, и какой-то момент даже казалось, что у него это получится. Но собственное проворство сыграло с французом злую шутку – крюк, который лишь полоснул бы его по корпусу, вошел своим острым жалом под подбородок. Француз затрепыхался, как мелкая рыбешка, которая не в силах выпустить из пасти рыболовный крючок – стальная заноза пронзила его рот снизу вверх, намертво пригвоздив одну челюсть к другой. Он утробно заверещал, не открывая рта, между губами заструилась кровь, темно-багряная, как на старинных гравюрах с их неестественным, насыщенными, цветами. Дирк швырнул раненного в толпу, и гренадер исчез в ней, как дождевая капля исчезает в глубокой луже. Его место уже было занято другим.

Сколько мертвецы смогут продержаться, пятясь и пытаясь сдержать эту неконтролируемую стихийную силу, способную смять их и раздавить? Минуту? Пять? Вряд ли больше. Трое «Висельников» против трех или четырех десятков свежих бойцов – неважная арифметика, будь ты хоть дважды мертвецом. Ты можешь обмануть одного противника, обойти второго, сломать третьего и смертельно ранить четвертого, но пятый все равно достанет тебя, а если и он не окажется достаточно поспешен, это сделает шестой.

Что-то тяжелое ударило его по голове и плечам, едва не сбив с ног. Дирк пошатнулся, ощущая короткое мгновение тошнотворной нестабильности в мире, когда верх не отличим от низа. Боевой молот? Нет, тогда удар был бы несравненно жестче. Потом он ощутил на плечах что-то шевелящееся, и понял, что это человек. Между лопаток зазвенели стальные пластины – чье-то лезвие искало в их стыках слабые места. Дирк ощутил запах чужого тела, кислый и неприятный. Прошли верхом. Несколько гренадер оказались достаточно смелы или достаточно безрассудны, чтоб выбраться из траншеи на поверхность, где еще лаяли орудия и хлопали мины, и броситься на «Висельников» сверху подобно диким рысям.

Шея одного из них хрустнула, как старая ветка, когда Юльке схватил гренадера уцелевшими пальцами за ворот и ударил, точно соломенным чучелом, о стену. Второго коротким и ловким тычком убил Мертвый Майор. Но еще двое болтались на Дирке, вцепившись в шлем и наплечники. Несмотря на то, что их совокупный вес не был ему непосилен, Дирк понимал, что эта ноша может стоить ему жизни. Ему удалось нащупать одного из хитрецов за правым плечом – он зажал в кулаке затрещавшую под кителем кольчугу и рванул француза вниз. Тот шлепнулся на землю, мягко, как подгнившее яблоко, но вновь вскочить не успел – стальной сапог врезался ему в ребра и отшвырнул в сторону с проломленной грудной клеткой. Его компаньон оказался более ловким. Худой и проворный, он цеплялся за броню «Висельника» невесомо, но прочно, как паук за паутину. И судя по раздающемуся звону металла, он не терял даром ни секунды. Если ему удастся отыскать достаточно слабое место в панцире, одним ударом он может положить конец существованию Дирка. Один верный удар по позвоночнику или в затылок – и он просто рухнет лицом вниз, а все чары тоттмейстера Бергера, держащие его на этом свете, в один момент потеряют свою силу.

Карета превратится в тыкву - пронеслась на задворках сознания мысль – а унтер-офицер Дирк Корф превратится в кусок стали с лежалым покойником внутри…

Дирк ощутил тонкий треск сочленений панциря, что-то кольнуло его повыше левой ключицы. Что-то металлическое, острое. Повернув голову, Дирк увидел засевший в доспехе топор на длинном топорище, снабженный кривым шипом на обухе. Этот шип и торчал сейчас в нем. Но этим ударом француз истощил свой запас удачи. Острие вошло слишком глубоко в доспех, чтобы вытащить его было в человеческих силах. Гренадер попытался упереться коленом в шею «Висельника» и высвободить свое оружие, но он позабыл про Юльке. Гранатометчик пришел Дирку на помощь, как только смог – увидев подмогу сверху, французы перли вперед с особым остервенением, безошибочно уловив момент слабости. Юльке и так делал невозможное, защищая их обоих от багров, топоров и кистеней. Он ухватил проворного француза, висевшего на Дирке, за ногу и дернул на себя. Тот закричал, когда стальные пальцы сомкнулись на голенище его сапога. Но боль в сломанной ноге была только предвестником той настоящей боли, которая настигла его, когда Дирк поймал его вторую ногу. «Висельники» рванули француза в разные стороны – и крик сменился истошным визгом, заглушившим треск рвущейся плоти, похожий на звук вспарываемого полотна. Части разорванного надвое тела трепыхались на земле, хотя разум, прежде бывший в нем, прекратил свое существование еще раньше, не вынеся пытки. Но это было хорошим примером для остальных французов - примитивный животный страх, щедро сдобренный горячей кровью, заставил их отступиться на несколько секунд. Еще одна небольшая передышка.

Может, последняя для «Висельников».

А ведь в его силах их задержать, подумал Дирк. Врубиться в плотный вражеский строй, в последний раз собрав щедрый урожай для Госпожи, приказав Юльке и Мертвому Майору отступать. Вместе с Толем, заняв удобную позицию, они смогут оборонять траншею в течение нескольких часов. До тех пор, пока не подойдет подкрепление. Он даст своим людям несколько минут, которые их спасут. А сам останется здесь, как и Жареный Курт, его старый боевой товарищ.

«Давай, - шепнул чей-то голос, ледяной и влажный, как змеиный хвост, - Вот он, твой путь к избавлению. Достаточно сделать лишь шаг. Отличная возможность для того, кто тяготится своим существованием».

Но кроме этого голоса было еще что-то, столь же иллюзорное, но ощущаемое еще отчетливее, чем свербление в ране над ключицей. При мысли о том, что Госпожа может встретить его совсем скоро, внутренности отозвались жалобным ноем, в их глубине запульсировало что-то мягкое, истекающее страхом, жалкое и податливое. «Не сейчас! – кричало оно, упираясь в желудок и легкие многочисленными обжигающими щупальцами, - Только не так!». Дирк ощущал этот голос так же отчетливо, как прочие звуки боя. Голос человеческого естества, спрятанный глубоко внутри прочной стали и несвежих потрохов. Голос, который будешь слышать всегда, какие чары ни заставляли бы твое мертвое тело оставаться в мире живых. Голос, который будешь слышать, даже став одной ногой на пурпурные ковры в чертогах Госпожи. Голос самой жизни, неистребимый, яростный и жалкий, вечное напоминание и проклятие.

А потом он услышал крик. Кричал кто-то из французов, и этот звук, искаженный изломанными линиями траншей, долетел до «Висельников» едва слышимым, но отчетливым карканьем. И по тому, как он захлебнулся, точно легкие кричавшего внезапно заполнились жидкостью, Дирк понял, что кроме боли это человек успел испытать еще что-то, прежде чем умер.

Может, кто-то из «Висельников» метнул гранату? Но их ремни были давно пусты, даже Юльке израсходовал свой последний снаряд несколько минут назад. Шальное накрытие фугасом? Такое случается, и нередко, когда судьба направляет невидимую дугу артиллерийского выстрела, от которой кипит воздух, прямиком в траншею. Редко, но бывает. Как вытянуть пикового туза вслепую из колоды. Тогда участок траншеи превращается в сущий ад, в котором человеческие тела исчезают, обращаясь отдельными вещами и предметами, в которых редко можно найти сходство с чем-то человекоподобным. Осколки костей, похожие на загадочные сувениры из выщербленного и пожелтевшего камня. Ломти плоти, прикрытые бесформенным тряпьем. Клочья волос, прилипшие к доскам настила. Но если бы какому-то снаряду и удалось попасть прямым накрытием в траншею, Дирк бы это заметил. Такое сложно не заметить. Но он был уверен, что не слышал близкого разрыва. А такие вещи слышит даже покойник.

Потом закричали другие. И это уже было действительно странным. Дирк слышал крики французов, доносящиеся из глубины их порядков, откуда-то сзади. Жуткие, нехорошие крики. Он понял, что присутствовало в них кроме боли. Смертельный ужас, от которого их голосовые связки звенели, как рвущиеся струны. И безнадежность. Так может кричать человек, чью руку зажало в шестерни пышущего жаром станка. И которого постепенно затягивает внутрь.

Боевые порядки гренадер дрогнули. «Висельники» в залитой кровью серой броне стояли перед ними, отвратительное воплощение тоттмейстерского проклятья, но, словно этого было мало, какая-то новая опасность, воспользовавшись их безоглядностью, теперь угрожала им. И, судя по тому, что крики раздавались все ближе, опасность эта была отнюдь не иллюзорна. Французы заколебались. Только безумец стал бы оборачиваться к противнику спиной, но страшные выкрики умирающих, поднявшиеся над траншеей, были сильнее рассудка. Французы стали поворачиваться, готовясь встретить новую угрозу. Еще не видя ее, они уже были перепуганы, и Дирк вполне мог если не разделить их страх, то понять его. Сзади надвигалось что-то страшное. Что-то такое, по сравнению с чем даже изорванные колючей проволокой внутренности и оторванные осколками конечности могут показаться чем-то несущественным. Что-то не просто страшное, но способное вызывать смертельный ужас.