Я карабкался зигзагами всё выше, не давая себе возможности отдохнуть, потому что боялся, что ночь застанет меня в пути. Мне не хотелось возвращаться.

День был уже на исходе, когда я ощутил приступ голода. До этого я не думал ни о еде, ни о питье. Буханки хлеба, завёрнутые в платок, которым я обвязался вокруг талии, сейчас казались бесценными. Я присел, достал хлеб и уже приготовился проглотить кусок, как звон колокольчика, а с ним плач тростниковой флейты заставили меня остановиться. Я был поражён. Сколь необычно было слышать подобные звуки здесь, в этой каменной пустыне!

Из-за скалы, справа от меня, появился чёрный баран. Не успел я удивиться, как меня окружили бараны. Из-под их копыт тоже сыпались камни, но не так оглушительно, как это было в пору моего подъёма. Вдруг всё стадо под предводительством вожака бросилось к хлебу. Они уже почти выхватили его у меня из рук, но тут раздался голос пастуха. Это был высокий, сильный, с лучезарной улыбкой молодой человек. Набедренная повязка была единственным его одеянием, а тростниковая флейта - единственной ношей.

– Мой вожак - избалован,- произнёс он.- Я кормлю его хлебом, когда он у меня есть. Но те, у кого есть хлеб, редко посещают эти места.- Он повернулся к барану и сказал.
– Видишь, как благосклонна - к нам Судьба, мой преданный вожак? Никогда не ропщи на Судьбу.

Он нагнулся и взял буханку. Полагая, что он - голоден, я предложил ему:

– Мы разделим эту еду. Здесь достаточно хлеба для нас обоих и для вожака.

Но он кинул первую буханку баранам, затем вторую и третью, и так все семь буханок, откусывая от каждой по кусочку. Я был потрясён и содрогнулся от гнева. Но, осознавая, что теперь уже ничего не исправишь, решил успокоиться и держать себя в руках. Взглянув на пастуха, я произнёс:

– Теперь, когда ты скормил хлеб голодного человека баранам, не уж то ты не напоишь его овечьим молоком?

– Молоко моих овец - яд для глупцов, а я бы не хотел, чтобы мои овцы были повинны в смерти, пусть даже дурака.

– Но в чём же - моя глупость?

– В том, что ты взял с собой семь буханок хлеба, будто путешествие займёт семь жизней.

– Что же, по-твоему, мне надо было взять семь тысяч?

– Ни одной.

– Отправляться в такое долгое путешествие без еды - ты это мне советуешь?

– Путь, который не снабжает путника, не стоит того.

– Значит, мне нужно есть камни и запивать их потом?

– В твоей плоти - достаточно еды, а в крови - влаги.

– Ты насмехаешься надо мной, пастух. И всё же я не буду смеяться над тобой в ответ. Кто съел мой хлеб, хоть и оставил меня голодным, становится моим братом. Дело к ночи, и я должен продолжить свой путь. Не скажешь ли ты мне, далеко ли ещё до вершины?

– Ты - близок к Забвению.

Он поднёс флейту к губам и зашагал, унося с собой мотив, звучавший, точно жалоба из преисподней. Вожак пошёл следом, а за ним потянулось и стадо. И долго ещё я различал сквозь гул осыпающихся камней их блеяние и плач флейты.

Отогнав мысли о еде, я попытался восстановить силы и решимость, отнятые у меня пастухом. Если уж ночи суждено застать меня средь этих глыб, то я должен, по крайней мере, отыскать место, где мог бы вытянуть уставшие ноги, не опасаясь скатиться вниз. И так, я принялся ползти вверх по склону. Глянув вниз, я едва мог поверить, что взобрался так высоко. Подножия горы уже не было видно. Вершина же казалась достижимой.

Когда стемнело, я добрался до грота. И хоть камни и нависали над пропастью, дно которой терялось во мраке, я всё же решил заночевать здесь.

Камни, исполосовавшие мою обувь, не пощадили и моих ног. Кровь на ступнях запеклась, и когда я попытался снять сапоги, мне пришлось отдирать их. Мои ладони также были изранены, а ногти походили на кору, сорванную с сухого дерева. Одежда же превратилась в лохмотья. Голова была тяжёлой, будто налитая свинцом, и я не мог думать ни о чём, кроме сна.

Сколько я проспал, я не знал. Я проснулся оттого, что какая-то сила тянула меня за рукав. Испугавшись и ещё не до конца придя в себя, я приподнялся и увидел перед собой девушку с фонарём в руке. Она была обнажена. Черты её лица и фигура были изящны и тонки. За рукав же меня тянула старуха, настолько же безобразная, насколько красива была девушка. Озноб прошиб меня с головы до пят.

– Видишь, как благосклонна - к нам Судьба, детка?- произнесла старуха, наполовину стащив с меня куртку.- Никогда не ропщи на Судьбу.

Язык отказывался мне повиноваться. У меня не было сил ни говорить, ни сопротивляться. Я призывал свою волю, но казалось, она покинула меня навсегда. Беспомощный, я был в руках этой старухи и её дочери, несмотря на то, что мог бы выгнать их из пещеры, если бы захотел. Но у меня не было сил даже захотеть.

Не удовлетворившись курткой, старуха стала раздевать меня дальше, до тех пор, пока я не оказался голым. Раздевая меня, она отдавала одежду девушке, и та облачалась в неё. Фонарь отбрасывал тени на стену пещеры. Казалось, они исполняли какой-то танец - силуэты двух женщин сливались с силуэтом моего обнажённого тела, разъединялись вновь,- и картина эта наполнила меня ужасом и отвращением. Я наблюдал за ними, не понимая, что происходит, и не мог произнести ни слова, хотя слова сейчас мне были необходимы, они были бы единственным моим оружием в том положении, в котором я оказался. Наконец я произнёс: