Шрифт:
— Ой, да что вы, Назар Глебович! Что делаете? Музыке хана будет! — Увидела отца.
Машинисту не понравилось, что она перебила его разговор с первым помощником. Вытянул шею, пошел на нее совсем не затем, чтобы обнять и нежно прижать к себе. Пригрозил:
— Какая!.. Как будто теперь тебе все можно! Встреваешь?
— Разолью! — Со злости захохотала Нонна и кинулась от машиниста к платяному шкафу. — Убирайся. А то получишь затрещину. У меня это живо!
— Нонна, — нерешительно придержал ее Скурихин. Она же ненавидела сейчас всех. И себя. — Без развлечения никак не может!..
— Красивая! — по-скоморошьи, в низком поклоне согнулся за комингсом машинист и, глянув на Назара, успокаивающе добавил: — Ухожу, ухожу. А за инструмент чего переживать? Ничего с ним не станет. Голова долой, верну его в цельности-сохранности. Это братва послала за ним. Иди, сказали, тебе не посмеет отказать. Про вас это. А как же!.. Знаете, сколько у меня Почетных грамот? У нас, между прочим, у всех!.. Вы в сорочке родились, если уже пошло на то. Еще нигде не бывали. В океане, имею в виду. Так ведь? Но попали к… знаете каким? Обязательно продвинетесь, вас флагманским замполитом назначат. У нас Зубакин — во! «На палубу вышел, — самозабвенно растянул мехи за дверью, — а палубы… нет, в глазах у него-оо помутилось!..»
Назару впервые сделалось неловко.
— Со всяким… пьяным, действительно, не годится рассусоливать, — отодвинул от себя пустой стакан Скурихин. — Поворачивай с ходу.
Зазвонил телефон.
— Сейчас!.. — отнес от себя трубку Скурихин, распутывая шнур. Начал крикливо, а кончил, как поверженный: — Слушаю-с… — Сразу забыл про Назара: как не было его рядом. Посеменил к зеркалу, распрямил концы воротника сорочки, повел плечом, готовясь спять с форменной куртки соринку.
Венку Назар нигде не нашел, Кузьму Никодимыча тоже. Чтобы только чем-нибудь себя занять, затеял обследовать свою каюту. Посмотрел вовнутрь платяного шкафа на то, что осталось ему в наследство.
На гвозде, сбоку от полки для плечиков, висел клеенчатый фартук. Внизу валялись яловые сапоги, явно не по размеру — маленькие. Вывернулись белые нитяные перчатки, еще новые. Такие выдают обработчикам уловов.
Кому-то надо было это сдать, — он не знал. Благо что забрел боцман. Увидел все — тотчас же пообещал заменить.
Поздней, много поздней, Назар усвоил, за чем надлежит смотреть судовому хозяйственнику, а также то, что первому помощнику ходить к нему с просьбами никак нельзя: противоречит судовой иерархии.
Скурихин нашел Назара сидящим на палубе возле сейфа с открытой дверкой в окружении каких-то бланков, толстых тетрадей в пообтрепанных дерматиновых переплетах.
— Архив разбираем?
Он осторожно прошел к письменному столу, опустился в кресло, стоящее у телефона, и протянул руку к стакану с компотом.
Назар чувствовал свое лицо горящим и противно твердым. Подал протокол партийного собрания:
— Поглядите-ка…
Сам он прочел его только что, сначала бегло, потом все больше вдумываясь. Дал волю воображению, представил всякие сверхслучаи только из-за того, что попытки говорить с капитаном в один голос ничего б не дали… Ему стало жутко. В слишком частых обращениях к себе: «Что нам с Зубакиным уготовано? Достигнем ли того, что ждут от нас обоих?» — переплелись, проникли друг в друга самому неприятное замешательство и беспокойное предощущение срыва в работе с людьми, а с ним по своей сути всего экспедиционного, без преувеличения нелегкого плаванья на севере, откуда в предзимье все рыболовы уходят за Алеуты, в более рыбные районы промысла.
То, в чем обвинялся Зубакин на собрании коммунистов «Чавычи» и «Тафуина», выделил красный карандаш:
«О т д ы х м о р я к о в и с п о р т и л… Пиратским путем захватил бот. Когда подскочили матросы плавбазы, в ы х в а т и л н о ж, с т р е л я л».
В стакане, накрытом ладонью Скурихина, компота осталось немного, на донышке.
Назар ткнул пальцем в страницу:
— Здесь еще.
«Суть в том, что Зубакина никто н е о д е р г и в а л».
Скурихин скользнул взглядом по обобщающим строчкам вроде для того, чтобы удостовериться, что так и есть, а затем, повеселев, сплюнул себе в ладонь яблочные семечки:
— Если первый помощник вздумает жить сам по себе, в экипаже сразу это заметят. Кому надо, быстренько возьмут ту или иную сторону. Какую выгодней. Не знаю, как где, а на море от децентрализации всему придет каюк. Настоящие… — поднял стакан. — Я имею в виду н а с т о я щ е г о капитана и не менее н а с т о я щ е г о первого помощника… Они договариваются перед плаванием. Знаешь поговорку? «Ставь условия перед тем, как перейти речку вброд, а не после».
Зубакин, помню, еще в Находке мне выдал: «У тебя, я признаю, кое в чем преимущества передо мной. Тем не менее прошу: на бюро меня не тягай, это ни к чему. Скажи — когда что надо. Только без пассажей: про то, в какое время живем, что за общее здание строим. А если захочешь по-другому… Ты ведь тоже в чем-то посчитаешь себя правым. Тогда следующим образом. Когда начнем тайно и при всех рычать друг на друга, бросим жребий — кому сматывать удочки. Обосновать списание — по какой причине? — всегда можно». — Скурихин наклонил стакан, дал стечь каплям компота. — А всякие там разбирательства — тьфу! Ведь никогда не бывает во всем кругом виноватых и совершенно безгрешных. Сколько я знаю… — запрокинул голову, вылил остатки компота, — всегда выходило именно так.