— Одна уже выскользнула откуда-то… Слева! — крикнул о хищнице-касатке Зельцеров и опрометью бросился к двери, Ершилов — за ним.

Ее спинной черный плавник приподнял впереди себя разрезаемую воду, белый полувенок.

Львы учуяли, что попали в окружение, и бросились врассыпную. А кит выпустил фонтан, будто затеял игру со своей смертью: «Я здесь! Попробуй поймай меня».

Ершилов, уже оповещенный Зельцеровым о распре между капитаном и первым помощником, загадал: выйдет кит из переделки невредимым — верх возьмет принцип, придется распрощаться с Олюторкой. Принял подношение от Бавина — вяленую сорогу.

— Что, Назар Глебович, — сказал подстрекательски Зубакин. — Новая система хозяйствования за тебя как будто? Уверен?

«Что назревает? Не скандал?» — Ершилов перестал жевать.

Привычный к успехам Зубакин как бы позвал Диму в союзники, сказал взахлеб:

— Твой предшественник с грязью смешивал всех, кто изловчался урвать для себя как можно больше.

«Все меняется!..» Дима тоже насторожился, как Ершилов. Надо бы свертывать гайки с болтов силового блока локатора, а он опустил руки. Зубакин же пошел напролом:

— Слишком рано положились на нравственность? Или, может, я чего-то не усвоил? О чем у вас толковище-то с народом? За философию будто взялись? Слыхал! Что ж, не возражаю. «От нее ни вреда, ни пользы, потому разрешаю». Так, кажется, написал русский царь на высочайшем прошении Академии наук?

Озираясь, Зельцеров притянул к себе Ершилова за пуговицу:

— Прохлаждается здесь помпа [18] . Скоро полезет к тебе дознаваться: «Так что с траловой лебедкой?» Можно в одном только ошибиться: когда? Не при капитане. Ты у меня будь! Не вздумай распространяться. Против тебя может обернуться: «Была ли проведена профилактика, осмотр… Не с опозданием ли?» Знаешь что? Насчет меня вообще!.. Я ничего не видел!..

«С траловой лебедкой успеется. Я потом, — решил Назар. — Не задевал бы лучше философию Зубакин!» Прикинулся — спросил, как простачок:

— А какой она была?

Как учил ее Зубакин? С пятое на десятое. Потому-то словно наткнулся на подводный камень. Смерил Назара взглядом: «К чему ты подвел?» Быстро перебрался в штурманскую, сразу же оперся в ней на кромку щита с приборами.

— Философия!.. — Вроде собрался с мыслями, сказал жестко: — Не все ли равно?

Голос Назара от сдержанного смеха сделался неприятно отрывистым.

— М-да! — не согласился. — Та, метафизическая, только объясняла, что происходит в мире и почему. А мы ж с какой связаны? С материалистической.

— А сегодняшний день?.. — снова напал на Назара Зубакин. — Как, затрагиваете его? Или вам боязно? Директивку бы? Разъяснение?

Умеющий владеть собой, с беспощадной усмешкой Зельцеров смотрел на всех, как на мелюзгу. И ринулся за капитаном — против Назара:

— Что основное в реформе? Выложи первосортное количество без особенно больших затрат. Значит, изворачивайся, гони мысли по извилинам.

Плюхин едва выносил его. Повернулся к львам: «Я не стану ввязываться. Мои силы нужны на будущее. Ух как развернусь в подходящих условиях! Еще узнают меня».

— Нынче все на виду! — сказал Зубакин в запальчивости. — Ну-ка, кто на что способен? Все за дело! Вы, толковые, не робейте. В вас нуждается любая отрасль. А предприимчивые — что? Тем более! Давайте беритесь! Раньше само слово предприниматель пугало. Хотя предприятие вполне устраивало. По-новому должны распределяться места. Не кому какие нужны, а в зависимости от того, кто ты такой. Преданность общим принципам нужна, разумеется. Только — ка-ка-йя? Вертится у меня на языке, поймать бы!.. П о д т в е р ж д а е м а я! В действии!

Назар отдавал себе отчет в том, что, если придется в этот раз сразиться с Зубакиным, понадобится применить его же оружие. Факт бить фактом, рассуждать недлинно и обязательно с выводами, помня про единственную цель — бить, нахлобучивать. «Развязаться бы побыстрей с траловой лебедкой!.. Созову тогда партбюро, объясню, что экспериментальный рейс, кто его отменил? Не все равно где гнать план!»

А Зубакин не убавлял хода, никуда не сворачивал, все так же ломил вперед, как «Тафуин» среди океанской взбаламученноети:

— Пришлось мне, столкнулся в УАМРе… По-моему, это слишком. Я получил возможность испытать себя в работе. Проявить то, что надо.

Назар любовался Зубакиным, его страстностью и той напористостью, которая чуть-чуть не фанатична — не переходит за последнюю приграничную метку — и рациональна, приводит, пусть не сразу, к большим результатам, к фанатичным!

Реформа! Ершилов уже всего наслушался про нее, достаточно. Вроде придерживался точно такого же взгляда, как Зубакин. Это не ускользнуло ни от Димы (перестал ощупывать изоляцию катушки), ни от Зельцерова (зашел так, чтобы видеть всего Назара). Зубакин же принялся натягивать белые нитяные перчатки, осматривать их, будто собирался «врезать» Назару между глаз. Сказал, распалясь: