Все повернулись назад — лев остался за спинами.

— Романтики! А ну кыш отсюда! — взревел Зубакин, схватил болдушку.

Во всякое время он чувствовал себя признанным. Ездил на всемирный конгресс рыбаков в Канаду. Сам главный конструктор Николаевской верфи приглашал его осмотреть траулер новой конструкции ради только одного — услышать замечания крепко думающего специалиста.

Дима чуть отодвинулся. Игнатич присел. Отступая перед Зубакиным, Плюхин не знал, куда деть руки. «Ну, если распорядится капитан… Я послушаюсь. Выдворю животное. Нет, так что? Здесь есть еще кое-кто. Нечего мне лезть».

Мгновенный, подлинно капитанский удар чуть не пропал даром, своротил у льва нос. Тотчас же что-то невидимо рухнуло. Если не так, то что сделалось с людьми? Почему никто не двинул ни рукой, ни ногой?

Не подал голоса?

Лев ополоумел от свирепейшей боли, сидел смирно. Сдал к траловой лебедке. Тяжело, борясь со своей слабостью, сел на хвост. А как потом выгнул хребет, где взял силу? Полез сквозь строй добытчиков на Нонну.

Еще быстрей, чем раньше, и зловещей, наверняка сильней, разяще, словно во все стороны света сверкнула раскрученная болдушка. Второй удар Зубакина пришелся льву в лоб. Так бить нужен особый талант.

— Старпом! Тащи крюк. Зельцеров, сейчас же за лебедку!.. Зацепляйте его, волоките. Крабы съедят.

Зубакин запалился: «Спас я тебя, Нонна. Не дал подмять».

А лев уже ничего не мог, расплывался по палубе. Только глаза у него никак не закрывались, смотрели на кусающую губу Нонну не то с тоской, не то как бы о чем-то умоляя, — выпуклые, умные, ни в чем, ни перед кем не виноватые… Дрожа, глотая слезы, она поняла, каков человек Зубакин, с чем ей никогда не справиться, не хватит характера. Ужаснулась. «Какой муж! А-я-ай! А произведение?.. В целом-то взять! Что ты? Ни то, ни другое! Все, жить не к чему!»

Не ровно, сбиваясь, в левый борт, в подрезанную корму «Тафуина» ударял океан, как возмущенный немой. Тут же, на уровне верха вентиляционных колонн, парили, не смея крикнуть, кайры.

— Испачкались? Я сейчас… — испугался Зельцеров. Услужливо, по-лакейски, подскочил к Зубакину с паклей.

Потрясенная, неузнаваемая Нонна не видела, как на плахах, где погиб лев, смешно шлепал ластами, прыгал, упирал во все носик львенок: в ваер, в настил на палубе, в бочки с рыбьим жиром, в сломанную ножку ее мольберта, в туфлю Сереги. Был он совершенно безобидным, прехорошеньким щенком, высматривал, с кем бы пошалить.

Зубакин пригляделся к нему, втянул в себя воздух.

— Куда вы ее?.. — стребовал с Лето болдушку.

Ни мгновения не потеряла Нонна. Кулаки к глазам — смахнула слезы. Громко, вроде издали, позвала Назара и всхлипнула, как злодейски обманутая:

— Товарищ первый помощник! Что же вы?.. А?.. Стоите — истукан. Или это, по-вашему, не изуверство? Я вас после еще больше презирать буду!.. О, бог ты мой! — разрыдалась.

Если может быть изваяние прочного здоровья и вежливости, то Назар как раз походил на него со скуластым, по-сибирски бесхитростным лицом, если еще ко всему не простоватым. Бросил обмывать свой клеенчатый, длинный фартук, и вода из того шланга, какой держал в левой руке, направленно била головки его сапог, тоже яловых и нелегких, как у капитана.

От визгливого вскрика Нонны он про все забыл. О чем думал до избиения львов? Ни о выступлениях ли против крайних мер: никого, даже беспартийных, не списывать с маху, без разбирательства?.. Захотел перекрыть вентиль, а шланг ему не давал пойти. Куда б его?.. Сунул в щель между барабаном и станиной траловой лебедки. Сразу вник в раздумья. «Что же у нас? Хлюпаем здесь! Ничего, Бавин честный малый, не утаит от меня правду — что стряслось с траловой, насколько серьезно? Где могла провернуться? Это для нас очень важно. Дальше что! Одни слесарные работы. То, что есть, восстановим. Не с голыми же руками! У нас станки: сверлильный, токарный. Затем Зубакин обязательно скомандует, что пора идти из Олюторки на окуней, курс такой-то».

Жалея, что понапрасну пропал замах, Зубакин, не поддающийся качке, цепкий, как омар, посмотрел через плечо и не увидел Нонну, хотя она была рядом с ним, в двух-трех шагах, ничто не загораживало ее. Прикрикнул на нее («Везде суется»):

— Твое дело сторона. Цыц. Замри.

— Постойте! — сдерживающе окликнул его Назар и заслонил собой бестолково шныряющего львенка. — Обязательно, что ли, гробить его?.. Прогнать можно. А ну, — протянул руки к болдушке, — отдайте сейчас же.

Зубакин занес ее за себя. А посмеялся-то почему, чего-то стыдясь.

— Сантименты!

Опять они встали друг перед другом. Назар, так же как в начале рейса, не помогал, а, наоборот, мешал. Все оставили львенка, смотрели на них — что будет дальше? Зачем капитану смирять себя? Под каким-нибудь предлогом уступит первый помощник? Он тоже дока. Изловчится?

Случайная усмешка Плюхина вызвала у Назара болезненную ненависть к себе: «Ты все еще такой же, все сносишь от капитана. Не знал бы свое дело, еще туда-сюда».

Обмерла Ксения Васильевна: «Схватятся?..» Во взглядах Зельцерова и Ершилова застыло ожидание: сейчас Зубакин погонит за одно с львенком Назара, и всем станет ясно, что у него в экипаже ни в чем никаких преимуществ. Венка без слов, своим видом, взывал к отмщению, Кузьма Никодимыч придерживал, начальник рации осуждал. Рулевого с бородой викинга будоражило, что могло все кончиться ничем.