— У тебя одни крайности.

— А, схватил! Намекаешь на случай с «Чавычей»? Тогда изволь!

Как бы устав от всего, Нонна положила сбоку от себя поролонового мишку, предовольная тем, что, когда рубиновый огонек последнего вагона Сашкиного поезда скрылся за станционными кленами, не позволяла себе вынуть платочек, не утерла под глазами, и как бы вышло, что прощание с ним не кончилось.

Зубакину всегда претило оправдываться. Он спросил себя: «Надо ли? Размахивал болдушкой… До того тоже показал себя… А кто предложил совместный отдых?» Неприязненно поглядел на Нонну.

— Как было?.. Я тебе изложу последовательно. Когда сходил со своего бота, то не прихватил с собой тозовку. Вернулся, гляжу: нету ее. Стибрили, значит. Ах так! Бегу на «Чавычу», выхватываю у кого-то дробовик. Плавбазовские матросы — на меня. Я бабахнул вверх, чтобы попугать — ни для чего больше. Это могут подтвердить сразу двое: Плюхин и Зельцеров, оба там крейсировали. Что же касается — з а м а х и в а л с я н о ж о м, тоже не так. Наговор. Мы отчаливали. Я хотел обрезать хвалинь.

Нонна не слушала. Не удержала руки у груди, они упали, как на юте перед оглоушенным львом.

— На тебя что-то нашло, — остановился разочарованный, совсем уже не всемогущий Зубакин, и она опомнилась, стала отчитывать его за то, что слишком заглублен в сферу производства:

— Только разбираешь: выгодно — не выгодно. — А в тот же момент с тоской думала о своем наброске, изображающем ночь, верх экранной трубы в ходовой рубке, в светлом кругу, крупно, узкие нетерпеливые глаза, уходящий в океан белый прозрачный конус, а в нем, в его основании, под штырем антенны фишлупы — мягкое дно с кривулиной от доисторического хвостатого животного. Все обобщенно, в полунамеках, с бесконечной нервотрепкой далекой разведки. Только кто завершил бы художнический порыв? Нонна видела все и ничего не могла. Плохо браться за перо и тушь от случая к случаю.

«Лебежу перед ней!..» — взяло зло Зубакина.

Его никто не переубедил бы в том, что обстоятельства для женщины — все равно что теплые и холодные течения для рыб, только они так же властно предопределяют все ходы и выходы. Осудил себя: «Я не создал их!» И уже протянул руку к двери, спросил:

— Не хочешь жить, как все?

— Мне противно. Мое состояние… будто опилась пресной воды.

— А сама-то какая есть, если начистоту? Только потребляешь духовные ценности. Тоже, выходит, по существу-то мещанка. Только с другого конца.

— Все. Ты окончательно разоблачил себя. Если б любил, не нашел бы во мне никаких недостатков.

— При всем я отдаю тебе должное. Не с кем сравнить… — заверил Зубакин.

— Это пошло…

— Только от меня такое можешь услышать. Никто не насмелится.

— Уйди.

— Не замечаешь, что я еще не обнял тебя?

— Капитан, ты определенно рехнулся. Найди по себе… в моечной.

Уже не способная больше уступать, Нонна посмотрела на него выразительно, как на комика: «Совсем, что ли?..»

— Нонна, милая! Я люблю…

— Брошу все!

— Нет смысла добиваться что-либо без тебя. К чему? Я размышлял. Добро умней делать следующим образом. Для тех, кто нам знаешь какой. Вроде в подарок. Потом обязательно получишь то же. А это дороже сделанного для самого себя.

— Верно! Как бы с процентами.

Он чувствовал, что Нонну уже не взять силой, никак. Прищуривался, смотрел вниз: «Первый помощник увел ее от меня, кто же еще-то?»

«А Сашку Кытманова никогда не соблазнят ни деньги, ни почести. Его стезя — прекрасна!» — все пело в Нонне.

В кают-компанию вошел Дима с занесенной за спину рукой.

— Мне что-то из Амурска?.. — Нонне вдруг не хватило воздуху.

Как раз тогда производственные пейзажи Сашки Кытманова экспонировались в Амурске под открытым небом, на лучшем проспекте, сбегающем с горы, где Дворец культуры. Глаза Нонны взблеснули так же, как в заливе «Америки» на попутных проводах баркентины «Секстан» в бухту Врангеля — поруганной, с кучами мусора, как с коростами, и все же непобедимо красивой, упрямо существующей для того, что еще грядет.

Возле эсэртэ с профсоюзными посылками «Тафуин» нисколько не задержался.

Когда на промысловой палубе шаркнул раскачивающийся «парашют» и те, кто следил, как он опускался, дружно взялись за шампанское, боцман, нигде не обнаружив елку, пристал к старпому — не рано ли отдали швартовы?

Серега тотчас приподнял сплющенный бумажный куль и сказал скривясь: «А это что?»

«Мели Емеля!..» — усмехнулся Зельцеров.

Провозвестница Нового года прибыла в разобранном виде. Венка осмотрел точеную палку, пачку веток из перекрученных проволочек с настриженными бумажными колючками, хвойный экстракт.