– Ну, - Покачала головой девушка. – Вы и я, в вашем уютном, современном, хоть и скупо обставленном кабинете. Здесь довольно мило, и есть большое окно, выходящее в сквер. И всё бы хорошо, если не считать странной пульсирующей грязи у вас над головой, на стене, прямо меж тех красивых дипломов в рамках… и звуков доносившихся из соседней комнаты, напоминающих булькающее мурлыканье огромного бегемота.

Она бы никогда не призналась ему в этом, но для того она сюда и пришла. Он был её психиатром, который должен был… который просто обязан был ей помочь. И она ожидала чего угодно, но не спокойного… не столь спокойного восприятия её черезчур фантастического видения этого мира.

Мистер Реннер даже не удосужился взглянуть себе за спину, чтобы неминуемо удостоверится в её сумасшествии. Он просто выслушал весь этот явный бред и теперь сидел, что-то там себе обдумывая.

– Я - чокнутая? – Тихо спросила девушка, не в силах более выносить его молчания.

Светло-серые глаза мужчины вновь обрели смысл.

Склонившись немного вперёд, он произнёс: " Ты замкнутая, уставшая и дьявольски дерзкая. Но ты далеко не чокнутая. И сейчас я хочу, чтобы ты мне рассказала больше ".

И она рассказала. Рассказала о том, как просыпается по утрам от будильника, которого никогда не держала. Как среди зимы по её комнате летают потрясающей красоты неоновые бабочки. Как частенько в супермаркете её обслуживает рогатая женщина с кошачьими глазами, у которой в прямом смысле бывают выходные.

Рассказала о том, как однажды по мостовой мимо неё, прямо под вымощенной плиткой проползло нечто, похожее на огромного жирного червя. И про громадные тени, то и дело накрывающие город своими чёрными крыльями. Про поющие цветы в клумбах, про шепчущие стены старого заброшенного дома в конце улице, про улыбающихся кошек, а ещё про пьяного летающего пенсионера и сияющие глаза прохожих, у которых иногда даже виднеются клыки…

– Ты говорила, что живёшь с тётей. – После того, как она закончила, вспомнил мистер Реннер.
– Где твои родители?

– Они погибли в автокатастрофе, когда мне было семь.

– И ты никогда не разговаривала с ними об этом?

– Я… - смутилась Грэйс.
– Я не помню. Не думаю, ведь это началось уже после их смерти.

– Уверенна?
– Доктор был так серьёзен, что Грэйс уже ни в чём не была уверена.

– Эмм… не совсем. – Промямлила она, мельком взглянув на появившейся из кучки грязи на стене ярко-зелёный росток.

– Давай-ка мы вернём тебя в детство. – Предложил мужчина. – Закрой глаза.

Девушка нахмурила свои аккуратные русые брови, но повиновалась.

– Знаю, это трудно, но ты должна расслабиться. Забудь обо всем что видишь и слышишь. Нет ни грязи, ни звуков, ни меня… только мой голос и место, где ты сейчас находишься. Где ты сейчас, Грэйс?

– Дома, – умиротворённо ответила та.

– В доме у тёти?

– Нет, я в Америке. В Портленде. Мы живём здесь с родителями.

– Сколько тебе лет, Грэйс?

– Шесть. Вчера был мой день рождения, и мне подарили красивый розовый велосипед с цветными кисточками на руле.

– Ты счастлива?

– Нет. Я хотела щенка. Хотела, чтобы родители позволили мне забрать домой того смешного пёсика с заднего двора школы. У него шесть ножек, и он плюётся огнём, когда лает.

– Послушай, Грэйс, давай вернёмся чуть дальше. Сейчас тебе четыре. Где ты?

– Мне год… Я в парке с мамой. Знаю точно, потому что в тот день она сфотографировала нас и подписала дату на обороте. Здесь очень красиво… мы словно в сказке. Деревья, трава и цветы – всё это живое. А в пруду плещутся и поют рыбы.

– Ты слышишь их, Грэйс?

– Да, - Девушка улыбается и водит рукой в воздухе. – И тут много светлячков. Они смешат меня, строясь в разнообразные фигурки. А ещё здесь белка. Она ест отломленный мамой хлеб, прямо с её рук и смотрит на меня…

И неожиданно всё это обостряется для неё до такой степени, что босые маленькие ножки девочки ощущают прохладу травы, а детская кожа тепло солнечных лучей. Ладошка гладит мягкий колкий мех рыжей белки и мама, которая так невыносимо близко…

– Проснись, Грэйс. – шепчет вдруг мистер Реннер где-то совсем рядом.

После ослепительного солнечного дня, полумрак в кабинете доктора сбивает с толку, а его большие искрящиеся светло-серые глаза, тут же, заставляют прийти в себя.