Первые полчаса они обсуждали то, на что они надеялись во время семейной недели. После этого Марк раздал им альбомы для рисования и карандаши.

— Я хочу, чтобы каждый из вас нарисовал воспоминание из детства, — объяснил он, — но загвоздка в том, что вы должны это сделать левой рукой.

Казалось, это было бессмысленным упражнением, но Анна с удовольствием этим занялась. Сначала у нее получались только какие-то закорючки, но постепенно на бумаге стала появляться девочка, одиноко сидящая на заднем сиденье автомобиля. Она выглядела несчастной, — нет, даже более того, убитой горем. Анна нахмурилась, прикусив нижнюю губу. Откуда это? Это было так давно, что она с трудом вспомнила.

По очереди они делились историями, стоявшими за этими рисунками. Миссис Готроки рассказала о собаке на поводке, которую оттягивают от рыдающей маленькой девочки.

— Его звали Тедди, — сказала она таким тихим голосом, что Анне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. — Я умоляла родителей купить мне собаку, и наконец они согласились и подарили мне на день рождения щенка. Я любила его. Он был таким прелестным: с большими коричневыми глазами и смешными ушами. Единственной проблемой было то, что он постоянно писал на ковер и жевал все, что ему попадалось. Но он не виноват в этом. Он был всего лишь щенком. Но мама… ну, ее это расстраивало, — голос миссис Готроки заскрежетал. — Самым ужасным было то, что они даже не сказали мне. Однажды этот человек пришел и забрал его.

Ее муж отрешенно смотрел перед собой, словно считал, что показывать свои эмоции — это проявление слабости. На его рисунке, который мог бы сойти за рекламу «Си-энд-Скай»[10], был изображен маленький мальчик, строящий песочный замок на пляже.

Застенчивая женщина в длинной юбке и биркенстоках, которую звали Софи, залилась слезами еще до того, как смогла заговорить. Марк сказал ей, чтобы она не переживала, потому что они могут поговорить позже, наедине. Софи кивнула, согнувшись и уткнувшись лицом в ладони. Какие бы душевные травмы ни наносила ей память, этого не было видно на портрете с изображением улыбающейся семьи, собравшейся за обеденным столом.

Внезапно все обернулись к Анне. Она сделала глубокий вдох и начала рассказывать о том, как в тот день отец взял ее с собой в город, пообещав купить шипучий напиток из корнеплодов, приправленный мускатным маслом. Но по дороге в центр она сделала что-то, что разозлило его, — она не могла вспомнить, что именно, — и он наказал ее, оставив ждать в машине.

— Что вы чувствовали тогда? — мягко спросил ее Марк.

— Разочарование, наверное.

Это было так давно. Разве можно было вспомнить?

— Вы не были расстроены?

— Была… наверное.

— Должно быть, вы разозлились на него.

Анна пожала плечами.

— Я была хорошим спокойным ребенком.

— Это вы так считаете или ваши родители?

Она на секунду задумалась.

— Я не знаю. Я столько разных версий слышала о своем детстве, что уже не уверена, каким оно было на самом деле. Это нормально?

— Что такое, по-вашему, значит «нормально»?

— Нормально, — сказала Анна с печальной улыбкой, — это как у всех, кроме тебя.

Марк улыбнулся ей в ответ.

— Это один из вариантов того, как на это можно посмотреть.

Ей показалось, что она увидела яркую вспышку в его глазах, и вспомнила постер на стене в кафетерии со слоганом «Притворяйся, пока не добьешься своего». Неужели у Марка тоже были свои демоны?

Они перешли к Лиз и ее неоконченному рисунку, на котором был изображен маленький ребенок, падающий с высокого стула. Вероятно, это была сама Лиз. Но вдруг Анна поняла, что она не может сосредоточиться на ее истории. Вместо этого она думала о Марке, будучи не в состоянии избавиться от чувства, что его сопереживание основано на собственном опыте. Он был женат, Анна поняла это по золотому кольцу на его пальце, но тем не менее она чувствовала в нем какой-то надрыв. Еще более странным казалось то, что Анна вдруг ощутила в себе желание обнадеживающе пожать его руку. При этой мысли она залилась румянцем и подумала: была ли она на пути к тому, чтобы стать такой же странной, как старая миссис Финли из церкви, которая одержимо рассказывает о своем единственном возлюбленном, который был убит во время Второй мировой войны и с которым, по словам Элси Уорнли, она была едва знакома.

Когда объявили перерыв на ланч, все дружно вздохнули с облегчением. Общение в группе оказалось гораздо сложнее, чем любая работа, которую они до этого делали. В кафетерии Анна взяла себе салат и маленькую тарелку фруктов с прессованным творогом, тогда как Лиз, которая могла есть все что угодно и не набирать ни унции, наполнила свою тарелку лазаньей. Погода была хорошей, поэтому они вынесли свои подносы на улицу и сели за один из столиков для пикника, стоявших в уединенном патио, которое выходило на поляну. Удивительно, но страхи, которые Анна испытывала по дороге сюда, вдруг незаметно стали слабее. Возможно, это было как-то связано с Марком, который в придачу к тому, что был лидером их группы, являлся еще и главным невропатологом Моники. Ее сестра может получить каждого второго мужчину во вселенной, лишь поманив его маленьким пальчиком, но Анна не могла себе представить, чтобы Марк пал жертвой чар ее сестры. А это означало, что была надежда на то, что, когда через две недели Монику отправят домой, она будет значительно скромнее и, возможно, даже добрее.

Наверное, Анна задумалась, потому что следующее, что она увидела, была Лиз, машущая рукой у нее перед лицом и кричащая:

— Э-гей! Проснись!

Анна моргнула, и лицо ее сестры стало более четким.

— Извини. Что ты говорила?

— Это конечно же не то, что я ожидала увидеть. — Лиз окинула взглядом лужайку, где люди сидели и общались, разговаривая вполголоса, или же просто грелись на солнышке. — Я думала, это будет касаться только Моники, но это не так, не правда ли? Мы все вместе этим занимаемся.