Эта шутка рассмешила Эстике.

— Что ж, если в тот момент не представлялось другой возможности.

Подъехал извозчик, но без Петера.

— Где же господин, который вас послал? — спросил Алторьяи.

— Он сел на другую коляску и поехал к городу.

— Даже не попрощался! Странно!

— Обиделся, — высказала предположение Эстике. — Наверное, на меня обиделся.

— Что вы ему сделали?

— Я, рассердившись, назвала его безруким дурнем.

— Он действительно дурень, если мог на это рассердиться. И все-таки я жалею о происшедшем. Следовало бы как-то задобрить его.

— Но как?

— Это должна придумать ваша изобретательная головка, — а уж она-то что-нибудь да придумает. Пусть дядя Дани пригласит его завтра к обеду.

Так и было сделано. Дядя Дани (то есть депутат и доверенное лицо Даниель Сабо, опекун Эстике) на другой же день поймал Корлати в коридоре парламента.

— Я слышал, ты рассердился на мою подопечную. Она хочет помириться с тобой. Поручила мне привезти тебя к обеду. Nota bene [9] — сегодня она готовит сама.

— Раз так, надо попробовать, какая из нее выйдет хозяйка. Случай так все подстроил, что Алторьяи не мог прибыть на обед. Причина на этот раз была самая святая: его избиратели.

— Сегодня я выполняю функции носильщика, дядя Дани. Прошу, замолви за меня словечко перед Эстике.

Да, действительно некстати приехали эти избиратели. Эстике показала себя во всем блеске, обед получился на славу: суп из устриц, в котором плавали кусочки грибов, говяжьи биточки с соусом из шкварок, щука с хреном, паштет из печени молодого поросенка, рулет с маком. Подобные лакомства поглощали когда-то боги на Олимпе. Разумеется, не обошлось и без нектара — доброго эгерского и вишонтайского вина. Старый Янош прилежно наполнял бокалы.

После обеда Эстике принесла ящичек с сигаретами и, предложив прикурить сначала Корлати, сама кокетливо закурила от его огонька.

— Итак, выкурим трубку мира.

К ее язычку то и дело приставали табачные крошки, дым щекотал ей ноздри, она чихала и гримасничала самым уморительным образом. Словом, она действительно была очень мила.

— Право, бросьте сигарету.

— Нет, я непременно хочу ее выкурить ради вас. Стрекозиные глаза дяди Дани становились все уже, он зевал и жаловался на то, что в парламенте на него нагнали сон выступающие ораторы. Наконец большая голова его совсем опустилась на стол, и Петер остался с Эстер наедине, так как мадам, заслышав грохот тарелок на кухне, выбежала наводить порядок.

Завязалась милая болтовня о тех разнообразных пустяках, которые больше всего интересуют девушек: что ставят в театре, кто сколько проиграл в казино, кто оплачивает счета актрисе X., что затевает Бисмарк… то бишь я хотел сказать, Монастерли…

Петер все ближе подвигал свой стул к стулу Эстер. Путешествием вокруг стола нельзя пренебрегать! Они доставляют самые приятные путевые впечатления.

Сначала Петер скатал шарик из хлебного мякиша. Это был первый снаряд. Амур, я имею в виду античного Амура, работал в свое время стрелами; современный же Амур искушает хлебными шариками.

Эстике зажмурила свои красивые глазки, когда он бросил в нее катышек, и улыбнулась.

— Вижу, что вы больше не сердитесь.

— Я и не сердился на вас, поверьте.

— Тогда почему вы повесили нос?

— Потому что я был зол на самого себя.

— Неужели?

— Вы были совершенно правы, я и есть безрукий дурень.

— Не будьте столь безжалостно откровенны.

— Не будь я ослом, я поцеловал бы вас, когда вы обняли меня за шею.

— Ах! Ну, право же, какие вам приходят в голову глупости!

— Всю жизнь я буду с горечью вспоминать об этом своем промахе.

— Бедный, несчастный! — шутливо отозвалась Эстер. — Не положить ли вам еще кусочек сахару в кофе?

— Пожалуйста…

Эстер достала щипцами кусочек сахару из серебряной сахарницы и с игривой миной уронила его в чашку.

Это было лишь краткое мгновение: пухлая красивая ручка мелькнула над плечом Петера; глаза его впились в восхитительно пышный локоток, волнующий аромат женского тела совсем одурманил ему голову — и он укусил Эстике: хотел поцеловать, но вместо этого укусил, как зверь, так что на очаровательной ручке даже след от зубов остался. Эстике взвизгнула.

— Что вы делаете? Вы с ума сошли!

— Да, — пролепетал он с пылающим лицом. — Я обожаю вас. Эстер испуганно схватила со стола колокольчик и потрясла им.

Дядя Дани встрепенулся и, протирая глаза, пробормотал:

— Голосуем?

Ему почудилось, что он в парламенте и председательствующий звонком объявляет голосование.

В комнату торопливо вошел старый гусар.

— Чего изволите?

Губки Эстер подергивались от возмущения. Петер закрыл глаза, словно преступник, и ждал, когда девушка произнесет с негодованием: «Янош, проводите этого господина».