И, сказав это, он дружески положил свою большую ладонь на плечо Коловотки, чтобы утихомирить его.

Тот обернулся, а Катица, воспользовавшись моментом, ускользнула от него и выбежала из комнаты.

Коловотки, словно одурманенный, смотрел ей вслед. Как колыхалась ее божественная талия над бедрами! Одна из льняных ее кос распустилась в потасовке и, когда Кати убегала, с шелестом билась о нижнюю оборку ее перкалевой юбки — настолько длинные волосы были у девушки.

— Она моя, — запальчиво произнес парень. — Вы обещали мне свою дочь. Разве не так, а?

И он вперил дикий взгляд в лицо господину Апро.

— Что же, она и будет твоей, — заверил тот спокойно и серьезно, — но умерь свой пыл и не бросайся на нее, как голодный на кашу. Ведь женщины такой уж народ: они и в грош не ставят тех, кто слишком за ними волочится. А ты держись так, приятель, словно тебе до нее и дела нет.

Коловотки послушался совета, насколько это было в его силах, потому что трудно голодающему смотреть на красное яблочко, знать, что оно твое, жаждать отведать его, но так и не вкусить. Тот не человек, кто устоит. Но тот, кто не устоит, — пропал.

Некоторое время Коловотки даже не разговаривал с Кати, только ежечасно подолгу останавливал на ней влюбленный ласковый взгляд. Кати же оставалась ко всему бесчувственной, как алебастровая кукла.

Коловотки, оставаясь один, в ярости скрежетал зубами, божился, что больше не взглянет на нее, но не выдерживал, и стоило ей пройти мимо, как он старался украдкой от всех ущипнуть ее. Однако то, что он считал интимной сладостной тайной, строптивая девушка тотчас же предавала гласности.

— Да не приставайте же вы ко мне, Коловотки! Что вам надо? Оставьте меня в покое!

Это означало, что она не желает никакого сближения, никакой интимности. Это был отказ, не оставляющий ни малейшей надежды.

В таких случаях подмастерья и ученики, оторвавшись от работы, насмешливо гоготали, а бедняге Коловотки казалось, что он вот-вот провалится сквозь землю. Уязвленный, он целыми днями метался по лавке, рассеянно брался за инструмент, так что обувь, которую он шил, изобиловала так называемыми «слепыми стежками». Он то и дело отзывал старого Апро либо в конторку, либо во двор и возбужденно переговаривался с ним:

— Дольше я этого не вынесу. Дайте совет, папаша, что мне делать? (Он стал называть Апро «папашей», надеясь хоть так приблизиться к Кати.) Я умру от этого, папаша!

— Не бойся, Матяш, — успокаивал его почтеннейший Апро. — Сапожники еще никогда не умирали от любви. Такое бывает только с портными и кондитерами.

— Я не выдержу больше, честное слово, лучше я сбегу, оставлю вас. Но видеть каждый день ее и сознавать, что она меня не любит!.. Нет, лучше я уйду! Да благословит вас бог, папаша!

Он протянул старику руку, а глаза его наполнились слезами.

Его милость Апро перепугался. Новый компаньон много для него значил. С тех пор как он вступил в предприятие, дела мастерской значительно оживились. Апро попытался успокоить его:

— Ну-ну, никакой беды еще нет, Коловотки. Ведь знает тебя она совсем недавно. Ты же здесь всего каких-нибудь несколько месяцев. Что ж за диво, что она тебя еще не любит!

Коловотки вскипел:

— То есть как это «что за диво»? За кого вы меня принимаете, папаша? — И он выпятил грудь. — Разве Матяш Коловотки такой человек, которого и полюбить удивительно?! Я красив, обходителен, умен, чего же ей еще надо? Ведь она не принцесса! А если бы и принцесса? Нет, просто уму непостижимо, что она меня не любит!

Такое случается и с другими, — проговорил сапожник, смущенный и расстроенный.

— Со мною не должно случаться…

— Ну, ты, конечно, существо исключительное, — язвительно обрезал господин Апро, не выносивший спеси и зазнайства. — обратись-ка ты к логике, она друг добродетели, или бросим этот разговор.

— Вот именно, логика! — возразил Коловотки. — До сих пор кого я презирал, тот и меня презирал; значит, та, в кого я влюбился сейчас, тоже должна меня полюбить.

— Ну конечно! Скоро все так и будет! А сейчас довольствуйся тем, что Кати пока никого не любит.

— Вы это точно знаете? — поспешно спросил Коловотки. Сапожный мастер пожал плечами.

— Я, по крайней мере, ничего не замечал.

— И все же у нее есть здесь, наверное, обожатель, — мрачно прохрипел Коловотки; при этой страшной мысли у него даже выпала изо рта чешская фарфоровая трубка. — Я убью этого негодяя, убью! — И он угрожающе поднял над головой кулаки и потряс ими в воздухе.

— С невидимыми призраками воюют только мельники да поэты. Не маши без дела кулаками.

— Я еще доищусь, кто он такой. Я буду смотреть во все глаза, вынюхивать, как сыщик, и найду концы!