— Я весь внимание, Анатолий Григорьевич, — отвечал я ему.

— А я сижу там и размышляю про себя: сказать или нет? Неверно это, что они при жизни не встречались. Мне об этом отец рассказывал. Но я боялся, что важные господа посмеются надо мной, провинциалом, и молчал. Мне хотелось передать им слова отца: есть одно небольшое обстоятельство, из-за которого Пушкин выходит предпочтительнее святого. Отец мой, как вы, возможно, слышали, был в молодости завзятым кутилой — лошади, карты, много пил, многих женщин любил, много наделал долгов и на многих дуэлях стрелялся. Однажды случилось ему оказаться в маленькой хижине в буран — одну из снежных бурь, которые так любы были нашим предкам, милее даже морского шторма или снеговых вершин. Я, понятное дело, хочу сказать, что любо было им рисовать их в своем воображении. Хижинка была донельзя убога, и еды не было в ней ни крошки. В углу какой-то сумасшедший татарин то и дело принимался истошно кричать, поодаль ютились молча два монаха, башкирский князь играл в карты с каким-то Чичиковым, у которого ворот рубашки весь намок от пота, а два молодца из свиты башкирского князя, казалось, готовы были перерезать этому Чичикову горло по первому знаку своего господина. Да в придачу метель — двадцать семь часов кряду.

Мой отец не знал, чем себя занять. Разве вступить в игру с азиатскими разбойниками? Внезапно от сильного пинка примерзшая дверь распахнулась, и в комнату ввалился человек, закутанный в кучу пальто и одеял, сжимая в рукавице кнут. Он быстро скинул свое облачение. Курчавые волосы, горящие глаза, густые бакенбарды…

— Александр Сергеевич! Какими судьбами? — воскликнул отец, узнав Пушкина.

— Уйди с дороги, Гриша, — сказал Пушкин и одним прыжком подскочил к башкирскому князю. — Негодяй, каналья, мошенник, подлец! Где она, моя несравненная? Где моя красавица? Моя сладчайшая Зюльнара? Что ты с ней сделал, Аскар Байбек? Что ты с ней сделал, шакал поганый? Если хоть один волос упал с ее головы, не уйти тебе отсюда живым. Отвечай немедленно: где Зюльнара?

— Здесь она! Здесь, Александр Сергеевич! — отвечал князь, приподымая расшитое покрывало, под которым спала, свернувшись клубком, как котенок, женщина.

— Давай, князь, выйдем и порешим дело разом. С тобой тут, я вижу, двое почтенных друзей, вот и я повстречал друга. Будешь ли моим секундантом, Гриша?

— Александр Сергеевич… Метель… И пистолета в руке не увидать… Как стреляться-то в эдакую метель?..

— Чушь! Mon parti est pris![32] — отрезал Пушкин. — Всякая погода хороша, чтоб родиться, и всякая погода хороша, чтоб умереть, особенно, когда речь идет о полевой мыши.

— Тут какое-то недоразумение, Александр Сергеевич, — начал степенно Аскар Байбек.

— Недоразумение, какое бывает у карманника с торговцем: случайно рука одного оказалась в кармане у другого. Пойдем, Аскар Байбек, довольно языком молоть.

— Александр Сергеевич! — вскричал мой отец.

— Александр Сергеевич, — по-прежнему спокойно сказал башкирский князь, — неотложные дела требуют меня в Петербург.

— Чушь! Мертвому долги спишут! И убери-ка руку с пояса, а то я тебе вмиг лоб раскрою! — обратился поэт к одному из спутников князя.

— Господа, будьте милосердны! Потише, пожалуйста, здесь тяжелобольной, — проговорил один из монахов, тот, что пониже ростом. Все посмотрели в его сторону. Тощий старик, закутанный в потертый тулупчик, живой скелет, кожа да кости, лежал, привалившись к стене. Он приоткрыл глаза и улыбнулся, его улыбка появилась на лице помимо сознания, как у младенца. Пушкин обратился к меньшему монаху:

— Тебя как зовут?

— Пантелей, ваша светлость, — ответил монах.

— Возьми этот порошок, Пантелей, и дай ему. Пусть проглотит.

Маленький монах поцеловал заиндевевший рукав.

Башкирский князь тем временем перешептывался со своими головорезами.

— Александр Сергеевич, — сказал он, — вы меня вызвали на дуэль. Я принимаю вызов, но прошу отложить дело на полгода. А теперь предлагаю… метнуть банк… кто выиграет — получит Зюльнару. Если вы выиграете, получите еще 600 рублей. А через полгода встретимся, где только пожелаете.

— В карты… на любимую женщину… Да вы, сударь, подлец… Зюльнара… Шакал, как есть шакал! — процедил Пушкин. — Стреляться! Хватит шутки шутить!

— Александр Сергеевич! 1000 рублей!

— Сколько вы сказали?

— Тысяча, — тихо выговорил Аскар Байбек.

— Ну, что скажешь, Гриша?

— Дуэль отложите, а в карты не играйте. Мошенники они, за версту видать.

— Что ж, неужто мои руки так свело подагрой, что я и банк метнуть не могу?

— Александр Сергеевич, одумайтесь!

— Что мне не дает покоя, Гриша, что мне не дает покоя — честно ли будет отложить дуэль, коль скоро я его оскорбил?

— Да вы же сами его шакалом назвали, мышью полевой. О какой чести может идти речь с этими презренными людишками?

— C''etait une facon de parler, Grisha. C’est quand meme un prince du sang…

— Mais quel sang, bon Dieu… C'est du sang Bachkir… Vous exag'erez, Alexandre Sergu'ei'evitch…

— Que savons-nous de tout cela, mon cher? Qui s'y connait v'eritablement?

— C'est du sang Bachkir… — упорствовал мой отец.

— Laissons plutot leur voile `a ces myst`eres[33], — сказал Пушкин задумчиво. Он энергично прошелся по хижине, снова приблизился к Зюльнаре, откинул расшитое тюльпанами покрывало, долго всматривался в девичье лицо и наконец сказал: