Он встал и принялся ходить по кабинету.

— Солдаты стреляли в Фаиза и ранили его в лицо, — произнес он наконец.

— Кто такой Фаиз?

— Мой младший брат.

— Что-то я не помню, чтобы у тебя был брат.

— Никто не хотел Фаизу верить. — Лицо Юниса помрачнело, нос заострился.

— Почему они стали стрелять? Возможно, он угрожал им? Возможно, шутки ради поднял руку с оружием?

— Не знаю. Мы не носим оружие.

— Когда это случилось?

— Год назад, рядом с могилой Зайда[40]. В него стреляли из машины, на ходу, как будто в зверя. Фаиз был один, истекал кровью.

— Он был на территории киббуца?

— Нет, — ответил Юнис.

— Вы ведь не в лучших отношениях с киббуцем?

Юнис молча отвел взгляд.

— А что было потом?

— Ничего не было потом.

— А кто бросил гранату?

— Я ни о какой гранате не знаю.

Циммер с удивлением отметил игривые нотки в ответе Юниса — тот явно хотел придать своим словам меньше значимости. Была в этом своеобразная изысканность, а возможно, и чувство чести, свойственное живущим в одиночестве людям, которое не допускает откровенной неправды, подобно тому, как в детской игре, когда невозможно нарушить клятву и невозможно ее не нарушить, тут же клянутся в обратном.

— Что-то с трудом верится, — сказал Циммер.

— Возможно, — промямлил Юнис.

— Хотят, чтобы вы ушли оттуда, потому что хотят избежать кровопролития.

— Мы и так вымираем, на то воля Бога.

— Я приеду к вам — хочу поговорить с людьми.

— Нет ничего проще, — сказал Юнис. — Все запросто поместятся в одном шатре.

— Я заеду через несколько дней.

— Ты что, веришь злобным слухам, которые распускают про нас?

— Это не слухи, Юнис, — ответил Циммер.

Юнис, не говоря ни слова, встал, минутку постоял у окна, глянул через стекло и снова вернулся к столу. Он не спеша сунул сигареты и спички снова в карман, задумался, прислонившись к стене, вздохнул украдкой и стал деловито собираться, надел куртку, обмотал голову платком. Ни небрежная одежда, ни мелкие шрамы на лице не могли скрыть его аристократизма — казалось, этот человек может подолгу бывать в одиночестве, отличается редким самообладанием и детской готовностью с гордостью поставить на карту многое и в то же время устал от невезения. Глаза смотрели равнодушно. В них застыл какой-то вопрос, но Циммер не понял какой.

— Когда ты думаешь продать лошадь?

— Завтра базарный день.

— Хочешь, потом встретимся? В Беэр-Шеве?

Юнис покачал головой.

— Ты не хочешь?..

— Прошу меня извинить, но мне необходимо незамедлительно возвращаться обратно. — Ответ прозвучал вежливо и отчужденно.

После его ухода Циммер еще какое-то время постоял у стола, потом пошел поговорить с Лави, который теперь был осторожен и следил за каждым своим словом. Через пыльное стекло на стене смотрело на них наивное лицо президента.

— Они уйдут или нет?

— Я думаю, да, — ответил Циммер.

— Надеюсь, что уйдут, для их же пользы, — холодно заметил Лави. — Я слышал, их называют волками, — в самом деле, точно голодные волки.

Циммер не забыл снисходительной улыбки на лице Лави, но теперь, в кабинете канцелярии, этот офицер разведки, казалось, не сильно отличался от него самого. Лави выбрал в университете арабский, многие знаменитые востоковеды весьма лестно отзывались о его дипломной работе, которую к тому же было увлекательно читать — что возможно, только если искренне любишь свой предмет. Поэтому и ему тоже, даже если нынешняя профессия вполне его устраивала, пришлось побороть свои чувства или хотя бы память о том, что чувствовал несколько лет назад. Циммер, как и прежде, с горечью подумал о естественном процессе девальвации мыслей и чувств человека.

На следующее утро позвонил Гросс. Циммер попросил навестить его дома или подъехать в лагерь. Гросс предпочел лагерь:

— Мне не мешает немного проветриться.

Он прибыл в полдень, на такси.

— Сначала скажи, что тебе нужно, а потом поболтаем, — сказал Гросс.

Он был в элегантном синем плаще и черной меховой шапке и тяжело ступал, вытянув вперед голову и близоруко глядя сквозь толстые стекла очков.

— Я не могу пойти с тобой к ямун, — сказал он наконец. — Прости, но у меня больше нет на это сил. Я устал. Каждое утро я пытаюсь запастись силами на предстоящий день. Все стало значительно труднее. А ты — ты счастлив?

— Ты и впрямь утомился, иначе не задавал бы мне таких вопросов, — улыбнулся Циммер. — И все же, что они, по-твоему, должны сделать?

— Ну откуда мне знать, что для них лучше? Если более десяти из них замешаны в нападениях и угодят в тюрьму, им наступит конец.

— Так лучше, чтоб они ушли?

— Не знаю, — ответил Гросс.

— Скажи мне хотя бы, что ты-то думаешь.

— Да пойми ты, — начал Гросс уклончиво, — мне эти ямун нравились, и жаль, что не все у них складывается, как хотелось бы, но у меня не хватает терпенья. Иди, погляди-ка на этот снимок.