— Я не люблю эти места, — сказал я, вспомнив, как в детстве кто-то сфотографировал меня и моих приятелей на фоне свалки и дал нам за это плитку шоколада. — Я не люблю эти места, я о них и знать не хочу…

— В этом ваша ошибка, — сказал Камилио. Он снял с шеи шнурок с лиловатым образом Богородицы, непонятно из какого материала сделанным, и амулет из светлого золота.

— Хотите, обменяемся?

— Что это? — Я указал на Богородицу.

— Эскапуларио. Моя мать наказала мне носить ее. Вы слыхали о празднике, который бывает в Лиме, в октябре?

— Я ничего не знаю о Лиме. А золото?

— Это бог Чиму.

— Древний?

— Чиму — наш маскут. Его делают из всякого материала.

— Вы из Лимы, Камилио?

— Я из маленького городка, почти что испанского. Когда вы смотрите там на молодых девушек, вы понимаете, что все они девственницы и что все там пропитано мраком, насыщено тем, о чем не принято говорить…

— Поэтому вы стали дон-жуаном?..

— Фантазии Жиннет, — отмахнулся Камилио.

— Откуда вы знаете, что они девственницы?

Камилио наклонил голову:

— По мылу, по их пластике… сам не знаю.

Он зажег сигарету и глубоко затянулся.

— Мне неловко вам это говорить, но вы не принимаете в расчет, что человек бывает несчастен или расточителен.

Я промолчал. Мои ответы утратили для меня всякое очарование. Они напоминали дымовую завесу, причем нападающая из-за нее сторона тайно ненавидела всех и вся. Мне не нравились мои ответы, не нравились самые темы моих разговоров: старуха в подвенечном платье перед входом театра «Одеон», крутые яйца на буфетной стойке… И пока мои губы шевелились, я судорожно напрягал мысли, ища, с какими музыкальными произведениями, книгами и картинами стоит провести последние дни жизни, так что рядом с ними смерть покажется легкой, даже желанной, как утоленная страсть. Но решить, на чем остановиться, было непросто. Как редки произведения, в равной мере сочетающие мощь, изящество и высокий трагизм! Я двигался, подобно балаганной кукле, которую кукловод дергает за ниточки.

— Что вы теперь намерены делать? — спросил я.

— Если уж я добрался, наконец, до Европы, — ответил Камилио, — то задержусь в ней еще немного. Возможно, поживу у Ксавье, если он согласится.

— А чем вы собираетесь заниматься здесь?

— Это место маленькое, а в маленьких местах всегда что-нибудь происходит. Как раз это я и люблю — маленькие местечки внутри больших пространств, уголки и окраины.

— Окраины мира?

— Окраины мира, — подтвердил Камилио, улыбаясь.

— Я чувствую, что на мне лежит долг…

Камилио сделал слабое движение рукой.

— Это пройдет, — сказал он и зевнул.

— Пойду посплю немножко. — Я поднялся.

— Оставьте мне свои сигареты, — попросил он.

Элен глубоко спала. Я смотрел на ее пышные волосы, на выглядывающие из-под простыни ушки. Осторожно, чтобы не разбудить ее, лег в кровать.

Когда я открыл глаза, она сидела перед зеркалом и расчесывала волосы, затем принялась не спеша, тщательно накладывать макияж.

Две вещи хотелось мне повидать в Нормандии: яблони в цвету и городок Хонифлёр. Строго говоря, первое, что пробудило мое любопытство к Элен, был тот факт, что она родилась и выросла в Хонифлёре. Это имя завораживало меня. Я был уверен, что его начало «хони» подразумевает мед, чего на самом деле, конечно, не было (позднее я выяснил, что и окончание «флёр» не имело никакого отношения к цветку!). В моей парижской комнате на стене висела литография старинного порта Хонифлёр, раскрашенная размытой акварелью. Его вид мало чем отличался от других портовых городов, гравированные изображения которых продавались в лавках букинистов, но Хонифлёр, домики которого отражались в воде блекло-апельсинными пятнами, и само это название казались мне квинтэссенцией меда, цветов и старого порта с мачтами парусников, жарким полусонным летом, караванами облаков… Имя Элен сплелось с именем городка, ее веснушки походили на точки, метившие контуры облаков на гравюре, даже ее нижняя губа как будто припухла от укуса пчелы, живущей среди медвяных цветов.

— Элен, давай съездим в Хонифлёр!

Элен повернулась ко мне:

— В Хонифлёр?

— Разве это не твой город?

Она смотрела на меня с изумлением.

— Я слышал, что это красивый город…

Элен подумала минутку и сказала:

— Неплохой город, но что мы там будем делать?

— Пить кофе в порту…

— Нет, мне эта идея как-то не нравится.

— Но ведь это твой город, у тебя там есть подружки, какой-нибудь дядя, который строит модели кораблей, родственники…

— А сам-то ты? Тебе что — так интересно с твоими родственниками?

— Нет… не так интересно, но я думал, что Хонифлёр…

— Ну, вот и ошибся, — отрезала Элен.

— Мне хотелось бы повидать места, где ты была девочкой.

— Мы приехали сюда на выходные, — напомнила Элен.

Я покраснел и, чтобы скрыть смущение, потянулся за сигаретой и подошел к окну. Я был еще зелен, мне не хватало суровой черствости, защищающей от уколов.

— Хочешь спуститься вниз, к завтраку?

— Да, я проголодалась. Я уже почти готова.

— Не надо… Ты оставайся здесь. Я принесу еду в комнату.

Элен посмотрела на меня беспомощно и печально.

— Что ж, если ты так хочешь.

— Нет, ты, конечно, права. Гораздо приятнее позавтракать в кухне.

— Еще минутку, и пойдем.

— Спустимся вместе?

— Да.

Когда мы спустились, все уже сидели за столом. Жиннет — в мужской рубашке, которая была ей велика, Камилио по-прежнему в длинной вязаной кофте. Взгляд Карэ был устремлен в книгу, губы его шевелились.