Я поел и выпил бутылку «Соавэ». По дороге в уборную увидел Энцо, он разговаривал с маленьким кассиром. Я сполоснул лицо и причесался. Когда я возвращался к столику, Энцо обернулся, и выражение его лица изменилось. Он прямо-таки полетел ко мне. И как это я мог подумать, что он меня не узнает? Всё замкнутость и самоненавистничество. Не было на свете вещи, которая отзывалась бы во мне большим волнением, чем внезапная радость человека при случайной встрече с давними знакомыми, — как меняется его взгляд, кожа, движения… Энцо пожал мне руку.

— Когда вы приехали?

— Утром.

— Все в порядке?

— В порядке. А у вас?

Мгновенное замешательство отразилось на страдальчески искаженном лице Энцо.

— Все хорошо, — отвечал он. — Девушка с вами?

Из-за вина, песни Леонардо Винчи, милой физиономии Энцо и, быть может, неясного страха глаза мои увлажнились. Энцо вздрогнул.

— Я сейчас принесу вам бутылку настоящего вина, — сказал он смущенно. — Вы один тут?

— Я проездом. Завтра отправлюсь в Рим.

Энцо принес вино неизвестного мне сорта.

— Ну и странная же была у вас компания, — сказал он. — Целый день ничего не делают, всю ночь не спят. Вы хоть в оперу ходили. Вы ведь любите оперу?

— И не только итальянскую.

— Опера бывает только итальянская, — отвечал он, довольный, что вновь завязалась беседа. — Это каждый ребенок знает.

— А как же Моцарт?

— Ну какой истинный певец захочет его петь? — отмахнулся он с презрением. — Ему, однако, зачтется, что Россини у него кое-что позаимствовал.

— Когда я слышу такие речи, моя рука тянется к кольту, — парировал я. Энцо довольно ухмыльнулся.

— Пойдете ночью на каналы?

— Нет. Позавтракаем завтра вместе, а?

— Завтра утром я не могу.

— Что ж, тогда увидимся через несколько месяцев. Пожалуй, я сюда обязательно заеду.

— Вас проводить?

— Моя гостиница в ста метрах отсюда. Я выбираю отели в зависимости от ресторанов.

Я не знаю, чем занимается мой кузен, но он живет на улице Джулии, в доме, которому название дворец, щедрой раздаваемое в Италии всякому солидному зданию, подходит как нельзя больше. Это было фамильное гнездо старинной римской семьи, имевшей титул «папских князей». В доме, на случай посещения высокого гостя, стояло папское кресло. На каждом этаже красовался герб с массивной черной чугунной короной, мрачной и скорбной.

Со второго этажа лифт поднимался в пентхауз с примыкающим к нему очаровательным садиком — в этих апартаментах и жил мой кузен, вернее, не кузен, а сын второй жены моего кузена.

По книжному шкафу одной моей тель-авивской знакомой можно было судить о том, кем были ее возлюбленные (архитектор, спортсмен, биржевой маклер). То же можно сказать и об апартаментах моего родственника — сравню их с дельтой реки, в отложениях которой различимы следы его женщин, тогда как сами они уже успели вернуться в свою Швецию, Гонконг или Бразилию. Его новая подруга и два ее красавца приятеля заполонили квартиру покрывалами, изготовляемыми в одной итальянской провинции, мраморными статуэтками, словно перекочевавшими сюда прямо из церкви, золочеными ангелочками. С потолка свисали на изящных цепочках декоративные кашпо из фарфора и меди, а в них — цветочные горшки.

К моему кузену то и дело наведывались таинственные, элегантные — так мне казалось — римляне, приходили и уходили. Может, он был шпионом? Живя в киббуце, я столкнулся с поразительным смешением понятий, не уступающим тем средневековым пьесам-моралитэ, где праотец Авраам, Иисус и Вергилий ведут высокоумные беседы. А что может быть понятнее смешения чувств?

Родственник показал мне свой чрезвычайно разросшийся архив и учебники арабского языка.

— Вы изучаете арабский?! Вот, наверное, наслаждение выписывать конечные буквы и все эти сочленения, точечки над вязью… словно птицы! — воодушевился я, но моему родственнику этот восторг по поводу каллиграфии пришелся не по вкусу.

У его подруги, ее звали Пиама, была седая прядь в каштановых волосах и красивые холодноватые глаза.

— Ла бель роман! (Прекрасная римлянка!) Воображаю, как чудесно быть красавицей в Риме, этом чувственном и жестоком городе, гигантской ладье, плывущей по волнам времени… — сказал я ей.

— Твой родственник сошел с ума, — отозвалась Пиама, заливаясь смехом. Она изъяснялась на французском уверенно и изысканно, не то что я.

Кузен отнесся ко мне не столь тепло, как прежде.

— Это все, что у тебя есть? Только одна сумка? — спросил он с опаской и с недоверчивым облегчением выслушал о моем намерении снять комнату в каком-нибудь дешевом пансионе и о предполагающемся скором приезде Рути. Когда мы виделись в последний раз, я собирался в Венецию, а поскольку мой родственник, как и Камилио, Венецию недолюбливал, он спросил, что я делал столько времени (две с половиной недели) в «таком месте»? Я ответил, что вечерами плавал на вапоратти, паровых лодочках, по Большому каналу и писал «что-то вроде рассказа» о Джорджоне.