На следующий день я купил билет в Париж.

Я почувствовал, как коралл царапает мне грудь, — если мне удастся его сохранить, я не состарюсь до самой смерти.

В просторном лифте я поднялся на этаж, где жила Жиннет. Я поцеловал ее в щеку, она отпрянула.

— Ну и удивилась я, услышав твой голос в телефонной! трубке!

Я уселся за круглый стол и увидел фотографию Камилио с его размашистой и витиеватой подписью.

— А где Камилио?

— Ты мог спросить его об этом сам.

— Я?

— Камилио сказал, что хотел дать тебе свой адрес в Италии, но ты был слишком равнодушен или недружелюбен.

— Я — недружелюбен? Но Камилио мне нравится…

— Неужели?

— Это просто недоразумение.

— Недоразумения преследуют тебя на каждом шагу, как никого другого.

Я вспомнил наше прохладное прощание на вокзале и то, как звучал ее голос в ответ на мой звонок из Рима.

Жиннет не могла с собой совладать, ее так и тянуло нападать на человека. Эта черта была мне хорошо знакома, и я спрашивал себя, какая реакция могла бы подействовать на меня умиротворяюще и что могло бы успокоить ее.

— И как только ты мог поступить так с Элен? Все пытаюсь понять — и не могу.

— Элен? А что я ей сделал? — промямлил я. — Я думал…

— Ты идешь как слон по цветочной клумбе, а полагаешь, что легок, как перышко.

— Но… я же сказал, что еду в Рим, я сказал Элен… я ничего не сделал… Я уверен, что ты ошибаешься. Если ты мне скажешь…

— Твоя глупость просто преступна! — воскликнула Жиннет, даже покраснев от негодования.

— Но что дурного я сделал Элен? Я был счастлив с ней. Может быть, я был чересчур сентиментален, и ей это было тяжело.

— Чересчур сентиментален! — Возмущению Жиннет не было предела. — Ты был счастлив и, наверное, поэтому уехал, почти не простившись, будто вор.

— Зачем ты оскорбляешь меня?

— Если ты был так счастлив, почему ж ты уехал?

— Ты знаешь почему.

— Почему же?

— Где теперь Элен? Я хочу поговорить с ней и понять, что произошло…

— Она собирается замуж за человека, который испортит ей жизнь.

— И в этом ты винишь меня? Она два года была с кем-то, целых два года. Потом они расстались. Многие после этого женятся или выходят замуж. С интерлюдией при участии персонажей, наделенных преступной глупостью, или без оной.

— Ты невыносим!

— Дай мне ее адрес. Я хочу ей написать.

— Этого ей только не хватало! — отрезала Жиннет.

— Дай мне ее адрес.

— Я не дам тебе ее адреса, но если хочешь — можешь написать ей здесь, и, если письмо покажется мне приемлемым, я отошлю его.

— Как хочешь, — сдался я. — Дай мне лист бумаги, ручку и какой-нибудь словарь.

— Зачем тебе словарь?

— Для правописания.

Жиннет взвилась снова, и злоба исказила ее черты.

— Как это может быть, что ты знаешь кучу никому не известных книг, кучу всяких историй о писателях и художниках — чтоб их узнать, нужно целую жизнь просидеть в кафе и в затхлых библиотеках, — а писать все еще не научился? Знаешь что? Я скажу тебе почему: ты просто не желаешь знать французский.

— А для чего, спрашивается, я вывернул себе челюсть и натер мозоли на языке в кабинете фонетики?

— Не желаешь ты знать этот язык! — выкрикнула Жиннет. Она вышла из комнаты и через минуту вернулась снова, швырнув мне словарь.

Я сидел, вертя ручку.

— Ты права. Мне нечего писать, — сказал я наконец.

Взгляд Жиннет, который всегда был направлен на меня выжидающе и с приязнью, был сейчас холоден и враждебен, хотя я и подчинился ее воле. Ее взгляд означал для меня изгнание. Я принялся рассказывать ей о Рути, но в ее молчании явственно читалось обвинение — во всем случившемся виноват я один. Я понял, что что-то в моем отношении к Элен не только задевало Жиннет, но и вызывало ее отчуждение и недоверие. Я почувствовал, насколько она сурова, как мечтает выбросить все из памяти. Я попробовал позабавить ее, но безуспешно. Маленькая морщинка у ее губ, след горечи и неудач, которая не раз пугала меня, обозначилась особенно отчетливо. Перед ее враждебным взглядом и осуждающим молчанием я стушевался. Мой французский становился все более жалким, звуки пропадали, предложения делались калеками. Я забывал самые простые слова.

У двери Жиннет сказала:

— В ближайший месяц или два я буду очень занята. Не звони мне.

Морщинка у губ стала еще резче, потом губы стянулись к центру, будто лепестки высокой и странной чашечки цветка.

Я пошел к метро, собираясь ехать к Омри, но у входа передумал. Сел на уличную скамью и, пошарив в карманах и сумке, вытащил все свои деньги и тщательно пересчитал их. В одном из карманов я обнаружил также гостиничные визитки, и мое внимание привлек отель «Сфинкс» — на обороте его рекламного проспекта была нарисована крошечная карта: Нотр-Дам, Сена с набережными Монтебло и Де ла Турнель, надпись Сен-Жульен ла Ровр, улица Данте и улица, на которой размещался сам отель, — улица Галанд.

Я поехал туда и снял самую дешевую комнату. Дежурный портье с усталой подозрительностью глянул на мою матерчатую сумку и пачку книг, небрежно обернутую в газету. Я положил вещи на кровать своей новой обители и спустился в первое показавшееся мне дружелюбным кафе. Выпил у стойки белого вина. Гудел граммофонный автомат, на улице пошел крупный ленивый дождь.

Бармен беседовал с двумя молодыми людьми, неожиданно один из них скрылся в уборной и спустя несколько минут вышел, но в ином обличье — черный парик на голове и фальшивая женская грудь на худощавом теле. Он был возбужден, пошептался о чем-то со своим приятелем и барменом, горделиво огладил свою «грудь», снова исчез и вернулся в прежнем виде, только усы его были теперь окрашены в карминно-красный цвет. Возможно, то была генеральная репетиция перед вечеринкой. В его движениях не было ничего чувственного, одна детская радость.