Такое поведение, как было известно Говарду, называлось трусостью. Он перестал это отрицать давным-давно, даже принял его как фундаментальную составляющую своего характера. Он знал о себе два непреложных факта: что он умный и что он трус. Не самый плохой расклад в лотерее жизни.

Вдруг накатило воспоминание из детства. Такие всплески памяти частенько заставали его врасплох во время болезни, так что он, вероятно, всё ещё был нездоров, раз случился ещё один такой: ему десять лет, и он на крыльце их дома в Квинсе, прислушивается к гулу родительских голосов, одному из замысловатых и приятно бессмысленных разговорных марафонов.

— Некоторые верят, — говорил отец, — в перевоплощение — что мы живём снова и снова, и в каждой жизни у нас есть задание. Что-то такое, чему мы должны научиться. — Он протянул руку и рассеянно взъерошил волосы на голове сына. — А какая задача у тебя, Гоуи? Чему ты должен научиться в этот раз?

Говард был ещё достаточно мал, чтобы воспринять вопрос всерьёз. Вопрос преследовал его много дней. Чему он должен научиться? Чему-то трудному, казалось ему, иначе зачем посвящать этому всю жизнь? Чему-то такому, чему он сопротивлялся в прошлых жизнях; какому-нибудь Эвересту знания или добродетели.

Пусть это будет что угодно, думал он — имена всех звёзд, происхождение вселенной, тайны пространства и времени… Пусть это будет что угодно, кроме смелости.

За центром города улицы были по большей части пусты. Здесь было труднее оставаться незаметным. Он ковылял, засунув руки в карманы; где возможно, выбирал пригородные дороги, вьющиеся через безликие районы недавней застройки на западной окраине Ту-Риверс. Военные патрули вряд ли заходили сюда; здесь их нечему было привлечь. Тем не менее, следовало соблюдать осторожность. Солдаты устроили себе казарму в «Дэйз Инн» на шоссе, посередине между Ту-Риверс и развалинами Лаборатории физических исследований — не слишком далеко отсюда.

Говард изучал карту города как раз накануне того, как в него вошли танки, и у него была хорошая память на карты; однако в этих кривых улочках и тупиках он путался. К тому времени, как он нашёл малозаметный и внушающий доверие маршрут на восток — вдоль высоковольтной линии, под которой земля была очищена от деревьев и кустарника — уже почти наступил комендантский час.

Он это предусмотрел. Он пересёк шоссе в месте, где с ним смыкалась Баундри-роуд и прошёл четверть мили на север, держась поблизости от дренажной канавы слева от дороги. Тени уже стали очень длинными. Здесь не было домов — лишь старые клёны и иногда обшарпанная заправка. Уже стемнело, когда он добрался до места назначения: крошечного магазинчика рыболовных и походных мелочей неподалёку от границы резервации оджибвеев.

Они с Дексом останавливались здесь в июне. Декс купил карту и компас — и то и другое с тех пор потерялось. Магазин представлял собой рубероидную халупу с черепичным фасадом. В нём никого не было, как Говард и ожидал.

Он внимательно осмотрел шоссе в обе стороны. Прислушался. Не было слышно ни звука; лишь иногда в зябкой полутьме начинал стрекотать сверчок.

Здоровенный, покрытый рыжей ржавчиной висячий замок охранял входную дверь. Говард пробрался через завалы использованных покрышек, мимо проржавевшего кузова «меркьюри-кугуара» 79-го года к задней двери. На ней также был замок, но, сильно потянув, он оторвал запорную скобу от прогнившего дерева косяка.

Изнутри на него хлынула волна зловония. Говард помедлил, затем догадался: наживка. Господи! Там было два здоровенных холодильника с селёдочной икрой и дождевыми червями. За лето их содержимое, должно быть, забродило.

Он вошёл внутрь, стараясь дышать ртом. Помещение освещалось лишь последним светом синего неба, проникавшим сквозь пыльное окно. Говард осторожно двинулся к углу, где хранились промышленные товары.

Он отобрал три вещи: станковый рюкзак, спальный мешок с двойной изоляцией и одноместную палатку.

Он вынес их наружу и остановился, чтобы прочистить лёгкие тремя глубокими вдохами.

Затем он упаковал свёрнутую палатку в рюкзак и привязал к нему свёрнутый спальный мешок. Он надел рюкзак и подогнал ремни по своей фигуре. После этого зашагал вдоль шоссе на север, пока не нашёл уходящую в лес тропинку.

Тропинка была заросшая и покрытая мхом, но вела примерно в нужном ему направлении. В течение двадцати минут он углублялся в лесистые земли оджибвеев; потом стало слишком темно, чтобы двигаться дальше.

Он поставил палатку на каменистой земле и успел накрыть её нейлоновым тентом, когда свет вечерней зари померк. Наконец, он развернул внутри палатки спальный мешок и залез в него.

Сегодня ночью будет холодно. Возможно, даже выпадет снег, если набегут облака. Снег в октябре, подумал он. Он вспомнил ранние снегопады в Нью-Йорке: ломкие, крошечные снежинки. Лужи подёрнуты корочкой льда, опавшие листья хрупкие, как высохшая бумага.

Он выбрал спальный мешок наугад, но ему попался хороший, зимний. Внутри было тепло. Он прошёл сегодня долгий путь, так что заснул ещё до того, как на небе угас последний отсвет заката.