Флаг был голубой с белыми полосами и красной звездой посередине. Это мог бы быть флаг любой страны, подумала Эвелин; это был не американский флаг, но он не был пугающе чужим. Она постепенно свыклась с идеей о том, что Ту-Риверс каким-то образом переместился, оставаясь на месте, что он оказался в месте, где всё существенно иное. В качестве идеи это было непостижимо; в качестве факта повседневности к этому привыкали. По крайней мере, следовало привыкать.

Она приспособилась и к другим переменам. Эвелин три года была замужем в Трэверс-Сити за общественным нотариусом по имени Патрик Коттер. Она считала, что это тоже будет длиться вечно, но замужество закончилось; её связь с Патриком оказалась такой же хрупкой, как связь Ту-Риверс с Соединёнными Штатами Америки. И её отношения с Дексом: они рухнули сразу, как только в её доме поселился лейтенант. Каков урок? Не существует клея, который надёжно слепил бы части мира. Ни в чём нельзя быть уверенной, за исключением перемен. Главное — каждый раз приземляться на ноги.

Декс не приспособился; в этом была его проблема. Он всё ещё пережёвывал старую кость презрения к себе. Это делало его суровым и эксцентричным.

Феликс отвёз её домой. В отличие от военных, прокторов было относительно мало, и они устроили себе штаб-квартиру на берегу озера. Большинство из них расположились в мотеле «Блю Вью»; гражданским сотрудникам Bureau de la Convenance выделили там целое крыло. Старшие прокторы, включая лейтенанта и его пионы, жили в пансионе Эвелин.

Ей по-прежнему нравилось, как он выглядит, этот пряничный викторианский дом в три этажа с видом на озеро Мерсед. Купив его, она серьёзно вложилась в реставрацию, и он по-прежнему был чист, невзирая на целое лето запустения. Белая краска сайдинга не потускнела, как и небесно-голубая на углах. Она оставила Феликса возиться с машиной и поспешила в дом. Уже почти наступило время ланча. Она не подавала ланч; в «Блю Вью» была кухня с бензиновым генератором, и продукты туда завозили каждый день. Так что в полдень обычно весь дом был в её распоряжении. Она открыла пайковую банку, один из военных пайков, которые принёс ей лейтенант, с содержимым не слишком понятным, но вполне съедобным, если вы достаточно проголодались, и вскипятила чайник воды на походной горелке на заднем крыльце. Пакетики с чаем, последние два, отправились в заварник. Она долила кипятка и вдохнула землистый аромат. Будет ли ещё чай?

Да, подумала она, будет. Дела придут в норму. Она приспособится. Кто приспособляется, всегда получает награду. Маленькие радости. Чай.

Она осторожно отпила из чашки и уставилась на воду. Озеро Мерсед, неспокойное под октябрьским ветром, пустое под синим небом… такое же пустое, какой хотелось стать Эвелин — свободной от любых мыслей.

Лейтенант вернулся в сумерках.

Она всё ещё думала о нём, как о «лейтенанте», хотя и знала его полное имя: Саймеон Филип Демарш. Родился в Колумбии, городке на реке Чизапик, в англоязычной семье с давними связями с Бюро. Саймеон, подумала Эвелин. Звучит почти как Саймон. Как и флаг Республики, его имя было странным, но не совершенно чужим. Она к нему привыкла.

Он пришёл на кухню и попросил сварить кофе. Он дал ей мешок армейского вида молотого кофе, почти полфунта по оценке Эвелин, и шепнул ей «Сохрани на потом».

Он закончил дела с двумя адъютантами и отослал их прочь. В дому уже было темно, и Эвелин принялась искать ламповое масло.

— Не надо, — сказал лейтенант. (Саймеон.) Она поставила бутылку обратно на верхнюю полку в ожидании объяснений.

Он улыбнулся и подошёл к обеденному столу, на котором стоял армейский радиотелефон в потёртом чёрном чехле. Он взял трубку, покрутил ручку и произнёс одно лишь слово:

— Давай.

— Саймеон? — она была сбита с толку. — Что…?

И тут случилось необычайное. Включился свет.

Клиффорд Стоктон был в своей комнате, когда снова появилось электричество.

Он рано отправился в постель. Он ложился спать рано почти каждый день. А что ещё было делать? Под одеялом, по крайней мере, тепло.

Но сейчас лампы на потолке заморгали — поначалу неуверенно, словно далёкие турбины напрягались, преодолевая нагрузку, а потом засветились ярче и ровнее. И Клиффорд вздрогнул от внезапного сияния и подумал, не изменилось ли всё ещё раз.

Он выбрался из постели и подошёл к окну. Большую часть Ту-Риверс загораживала стена соседнего дома Карраско, однако посветлевшее небо означало, что включилось всё освещение, в том числе рекламные щиты в центре и прожекторы на парковках супермаркетов — и всё это отражалось от слоя низких облаков, наползших на закате. Тот угол города, что Клиффорд мог отсюда видеть, выглядел как созвездие новых звёзд — горсть огней, рассыпанных по земле за парком Пауэлл-Крик. Он уже и забыл, как это выглядит. Это было похоже на Рождество.

— Клиффи! — мамин голос; она спешила вверх по лестнице, задыхаясь от возбуждения. Она открыла дверь его комнаты и уставилась на него, широко раскрыв глаза. — Клиффи, это ли не здорово!

Её будто лихорадит, подумал Клиффорд; глаза слишком блестят, кожа покраснела — или она просто так выглядит под внезапно появившимся светом. Она была в пижаме. Он не спускался вниз в пижаме уже давным-давно. Это казалось небезопасным.

Она, приплясывая, бродила по кухне, открывала дверцу микроволновки посмотреть, как внутри зажигается свет, водила пальцем по сияющей белой эмали холодильника.

— Кофе! — воскликнула она. — По-моему, у нас ещё немного осталось. Старый, но какая разница? Клиффи, я заварю целый кофейник кофе!

— Здорово, — сказал он. — Можно, я посмотрю телевизор?

— Телевизор! Да! Да! Включи его! — Потом, поразмыслив: — Наверное, они ничего не покажет. Я не думаю, что мы вернулись домой. Я думаю, они просто подвели электричество.

— Можно посмотреть видик, — предложил Клиффорд.

— Боже, конечно! Запускай! И сделай погромче!

— А что поставить?