Лунев остановился в паре шагов позади неё. Ходить и дальше по пятам не имело смысла: вот причина, которая сводила все уговоры на нет.

— Все так говорят, — пробормотал он. — И именно поэтому большинство не добивается ничего в этой жизни.

— Даже если другим людям твой сон поможет, я ни при чём, — сказала она. — У меня не получается помогать.

«Да пойми ты, глупое создание, мне плевать на других людей, плевать на их проблемы и на то, как они с ними справятся, мне просто надо говорить, говорить, говорить о том, что я увидел, говорить, потому что оно не помещается во мне, обсуждать это, потому что пока оно не перегорело во мне, я больше ничего другого делать не могу. Это мне надо, лично мне!» — сказал Лунев, но сказал только про себя. Конечно, такие речи он, по возможности, старался оставлять при себе, чтобы не предстать перед окружающими совсем уж бессовестным неограниченным эгоистом.

Хотя себя в своём эгоизме чувствовал абсолютно правым. Чувствовал. Не считал.

Потому что вообще не мог считать себя каким бы то ни было.

Вступить в разговор очень хотелось, но не получалось. Вернее, получалось, но пока только для проформы и совсем не в том ключе, в котором ему хотелось.

— Скоро начну новый цикл… — Редисов откинулся на спинку стула и лениво покуривал сигарету. — Называться будет… Ещё точно не знаю, но что-то вроде «Ирония повседневности». Маленькие такие рассказики. Ну, как всегда.

— И о чём рассказики? — да плевать я хотел, о чём они, побоку мне твоя сатира и ты сам, просто надо же что-нибудь говорить, сделать вид, что я вас слушаю, чтобы и вы меня послушали тоже…

— О жизни, о людях. Только теперь условностей будет меньше. Меньше всей этой небывальщины, соц-экспериментов, постановок. Я прикинул недавно: в жизни так много сатиры на эту самую жизнь. Вспомнилось штук пять таких случаев, что хоть записывай и издавай без всяких изменений.

— Хм, — сказал Лунев, надеясь, что это невинное замечание не будет расценено, как просьба привести пример.

— Вот например, — продолжил Редисов, — когда в школе нас собирали в актовом зале и затягивали какую-то ужасную самодеятельность…

— Нашёл, что вспомнить, — Рита, дотоле расслаблено обвивавшая стул с фигурной спинкой, вдруг вся подобралась и скорчила гримасу. — Не говори мне про школу и, особенно, про все эти актовые залы.

— Я не тебе говорю, я Луневу, — парировал Редисов. — Так… что я хотел сказать? А, ну вот, например, в выпускном классе, в конце очень длинного и тягомотного торжества, один из ведущих, наш одноклассник, говорит «Как жаль, ребята, что наше представление кончается». И всё это с такой довольной улыбочкой, что зал начинает ржать: действительно, как жаль, мы наконец-то можем уйти. Это был практически фарс, одни только учителя и директор ничего не поняли и искренне не видели в этих словах насмешки.

— «Школа жизни», — пробормотал Лунев, цепляясь за подходящий выступ. — Конечно, имеет смысл заранее научить лгать в глаза, чтобы потом умели — пригодится ведь?

— Что?

— А ещё чему учат? Сидеть смирно? Довольствоваться тем, что есть? Прогибаться под вышестоящие инстанции? Нет? Похоже, что да. «Народ имеет такого правителя, какого заслуживает», — это из школьной программы, не знаешь?

— Не знаю, — Редисов озадаченно замолчал (похоже было, что неожиданный вопрос заставил его всерьёз задуматься).

Довольно грубый и топорный получился переход. Ладно, что уж там, он всё равно не может остановиться и удержаться от своего разговора. Ждать подходящего момента, чтобы плавно перейти на нужную тему, сделалось невыносимо.

— Я тоже не знаю. Вот и пытаюсь понять, кто виноват. Если уже со школьной скамьи в нас воспитывали покладистость, послушность, уступчивость, — не это ли причина того, куда мы докатились.

Зенкин, настороженно скользнув взглядом по собственной комнате, тихо пробормотал:

— Ты имеешь в виду…

— Идола, — ответил Лунев обычным тоном.

Странное удовольствие приносил ему этот, можно сказать, запрещённый разговор; он будто бы заигрывал со смертельной опасностью, храбрясь и доказывая ей, что тут же не публичное место, а частная квартира, а значит, они могут позволить себе многое, невзирая ни на какие запреты.

Собеседники его, похоже, так не считали: Зенкин и Редисов как-то испуганно притихли и смотрели на Лунева не то с упрёком, не то с тревогой. Что они: боятся, что их прослушивают, что ли? Нонсенс какой!

Рита их настроения не разделила: сидя почти обернувшись вокруг стула, она совершенно по-змеиному подалась вперёд и облокотилась на стол, подперев голову ладонью.

— Идол, — произнесла она с презрительной улыбкой. — Да, идол он и есть, обожествлённый истукан, не более. Только всё-таки школьное образование здесь ни при чём, несмотря на все свои многочисленные недостатки.

— Ммм? — он заинтересованно взглянул на Риту. — Вы так считаете? А как же наша культура, пропагандирующая послушание и смирение? Если многие поколения взросли на ней…