— Света, прости меня!

— Вот, пожалуйста. Где твоя гордость, дружок? Хочешь хороший совет? Никогда не унижайся перед девчонками, не проси прощенья. Понял? Будь мужествен и смел. Я понимаю, тебе нечем гордиться, а ты делай вид, будто есть чем.

— У меня нет гордости, Светлана. Была раньше, а теперь нет.

— Где же она?

Они стояли на центральной улице, мимо уже начиналось вечернее шествие. Люди спешили с работы. Длинный пестрый поток возглавляла молодежь, та, которая собирается у проходной за десять — пятнадцать минут до конца смены и по звонку вываливается из дверей, чуть не затаптывая вахтеров.

— Отойдем в сторону, — попросил Мишка, — посидим минутку. Одну минутку!

Света нехотя кивнула. Отошли, сели на лавочку в глубине сквера.

— Ну, чего тебе?

— Света, как же так. Позавчера мы гуляли до полуночи. Ты была такая нежная и… ты говорила мне… разве не помнишь? Я потом не спал до утра. Я думал… неужели так все плохо теперь?

— Неужели ты не понимаешь — я хочу домой.

— И мы больше не встретимся?

— Встретимся, встретимся.

— И мне можно поцеловать тебя?

— Господи, ну и подарок. Да целуй, сколько влезет. Ну, целуй!

Светка смежила веки и подставила ему щеку. Михаил застыл, пораженный. Ее лицо с опущенными ресницами таинственно переменилось: куда–то исчезли резкость линий, задор, пламя, словно жизнь на мгновение покинула это лицо, — строгая, спокойная дорожка бровей и вторая — потоньше — ресниц отсекли, скрыли то, что, собственно, было Светланой; так занавес в театре отсекает от зрителя чудо спектакля. Это минутное исчезновение живой души и ощущение, что она здесь, близко, схоронилась за шторками ресниц (мучительно непонятно, как столько энергии, страсти и блеска могло схорониться за узенькой полоской), — это приоткрывшееся ему волшебство стеснило его дыхание. Прижимаясь губами к ее нежно горячей щеке, Мишка замычал, застонал теленком: «мм–ы–ы!»

— Какой буйный темперамент, — оценила Света Дорошевич, отталкивая его. — Откуда что берется… Ну, надеюсь, теперь я могу бежать к мамочке?

На самом деле ей было лень вставать. Раздражение ее улеглось, да и было ли оно. Они удачно расположились за кустами сирени. Улица, затопленная толпой, совсем рядом, как на ладони, а их самих увидеть можно было только из верхних окон дома. Кто станет глазеть в окна в этот час, когда хозяйки хлопочут у кухонных плит и вернувшиеся с работы устало плещутся у умывальников.

— Миша, а ты чего, правда в меня влюбился?

— Да, — признался Кремнев, — это правда.

Какой–то бесенок все–таки подталкивал Светку под локоть.

— Печальное дельце, — сказала она. — У меня есть уже один жених. А просто так не по закону с тобой встречаться я не могу. Это аморально.

— Какой жених?

— Хороший человек, веселый и толстый. Его зовут Эрнст Львович. Я тебя с ним скоро познакомлю.

— Ты с ним вчера каталась на такси?

— Мы ездили купаться на озеро. А ты откуда знаешь? Какой ты, однако, проныра.

— Весь город об этом судачит. Он же женатый, полон дом детей.

— Да, он женат, и у него пятеро детей. Верно. Зато он не читает девушке нотаций. Хочу поговорить с тобой, как с другом, Мишенька… Да, он старше меня, у него дети, которых он бросит ради меня. Все меня осудят… И не люблю я его ни капельки. Что ты мне посоветуешь, Миша. Идти за него замуж или нет? Вопрос не простой, подумай.

— Иди. Чего тут спрашивать.

— Вот девушка так и рассуждает. Выйди она замуж, — а ей пора, ох пора! — выйди за какого–нибудь папенького сыночка вроде тебя — и что? Стирай ему грязные носки, готовь котлеты и в награду выслушивай, какой он умный и гениальный. Потом родится ребеночек… Начнутся пеленки, детский садик, болезни. А если девушка еще хочет потанцевать, посмеяться и погулять? Если у ней томление в крови и радужные планы? Теперь второй вариант — Эрнст Львович. Девушка ликует и плачет от счастья. Никаких забот, ужины только в ресторане, тряпок любых — вагон, деньжищ — три сберкнижки, при желании — дача на Черном море… Допустим, мне надоедает конфетная действительность. В одно прекрасное утро я просыпаюсь и с приятной улыбкой говорю, — смотри, Миша, — говорю: «Любимый Эрнст. Так как ты не скульптор, а портной, то жизнь с тобой стала для меня духовно невыносимый. Поцелуй девочку крепко последний разочек и помоги ей собрать чемоданы. Адью! Я возвращаюсь к маме, богатая и очень молодая…» Ну как?

— Ты все это несерьезно!

— Осуждаешь?

Миша не мог ее осуждать сейчас, он мог ее не понимать, злиться на нее, безумствовать, но не осуждать. Осуждение предполагает самоуважение, а он себя презирал. Он сказал:

— Не верю. Это называется — бесстыдная торговля своим телом. Ты на это не способна.

— Миша, опять!

— Ты сама спросила у меня совета. Я тебе его дал.

— Какой?

— Не бросай меня, и мы будем счастливы вдвоем. Я сам постираю носки и пеленки.

— Правда?

— Честное слово!

— Ну, тогда ладно. Тогда подумаю.

Светка хотела еще что–то сказать возлюбленному, как–то его подбодрить, но увидела необычайную картину и ахнула.

— Что? — Мишка проследил за направлением ее взгляда. По опустевшему тротуару шли двое: впереди

понурый, с нелепо дергающейся головой молодой мужчина, а позади милицейский сержант.

— Ну и что, — удивился Мишка, — чего ты испугалась? Поймали какого–то алкаша. Сейчас будут его протрезвлять. Очень гуманно.