— Какого алкаша, дурак. Это Вика Карнаухов, брат Егора. Старший.

Света кошкой сиганула на тротуар, милиционер загородил от нее арестованного.

— Вика, Вика! За что тебя забрали?

Мужчина поднял голову, усилием воли укрепил покачивающуюся шею. Он узнал Свету Дорошевич, лицо его выразило разочарование и смущение.

— А, Света, здравствуй. По ошибке забрали, не волнуйся. С кем–то спутали. Не говори никому, ладно!

— Отойдите, девушка, — приказал сержант, нервно дернув рукой. — Отойдите, а то и вас по ошибке заберу.

— Отпустите его, товарищ милиционер. Я его знаю — он настройщик музыкальных инструментов.

— Настройщик? Поглядим, какие инструменты он настраивает. И почем берет.

— Как вы смеете!

— А вы мне девушка не грубите, не надо. Как бы ответить не пришлось. Здесь вам не танцплощадка.

Викентий, безучастно прислушивающийся к разговору, повернулся и быстрыми шагами пошел прочь.

— Эй–эй! — крикнул сержант и поспешил за ним. Михаил удержал готовую идти с ними Свету Дорошевич.

— Люди смотрят, Света. Не шуми.

— Люди! — розовое лицо ее пылало искренним возмущением. — Человека на расстрел повели — тебе нипочем! Вот ты какой оказывается, со всеми своими правильными словами. Трус! Репутацию боишься замарать, чистенький мальчик. А я не боюсь, пусти! Пусти.

Михаил крепко держал разъяренную, извивающуюся у него в руках девушку. Она пинала его локтями и коленками, попыталась укусить за палец.

— Пусти, слышишь! Пусти меня, трус. Ненавижу, Викентий бесплатно починил мне пианино. Пусти! Ах, ты мне синяки делать?

Мишка все вытерпел, отпустил ее, когда милиционер и Викентий скрылись за поворотом.

Две женщины и пацаненок в трусах остановились неподалеку и глазели.

— Что ж ты ее мучаешь, ирод? — сказала одна из женщин. — Она, чай, не кукла тебе.

Отпущенная Света Дорошевич пронзила его ненавидящим взглядом, замахнулась, но остановила свою бешеную руку на полпути.

Руку эту, приготовленную для удара, она положила себе на плечо, а другую руку положила на другое плечо и спокойно сообщила, что он сломал ей, видимо, много позвонков и все ребра.

— Ты очень сильный, Миша, — сказала она. — И за это я тебя уважаю.

Повернулась и, гордо вскинув подбородок, пошла к своему дому. Он глядел ей вслед, покачиваясь из стороны в сторону. Обе прохожие женщины, робея, обошли его кругом, точно придорожный столб, на котором они ожидали увидеть объявления. Света Дорошевич не оглянулась.

Только что Карнаухов вернулся с работы, не успел еще приласкать разбушевавшегося от счастья встречи с хозяином пса Балкана, как позвонил капитан Голобо–родько. Они были знакомы, как обычно знакомы два старожила с маленьком городе: здоровались издале

ка и много понаслышке знали друг о друге. Не более того.

— Николай Егорович, — в трубке голос капитана звучал проникновенно, как голос диктора в передаче «Закон есть закон-», — ты не волнуйся, понимаешь ли, есть неприятное известие («Одно к одному», — успел подумать Карнаухов). Тут твоего сынка старшего мы задержали, понимаешь ли. Аккурат, как говорится, до выяснения.

— Пьяный, что ли, напился?

— Зачем пьяный, если бы пьяный. А то ведь трезвый, понимаешь ли, как стекло. Но, однако, задержали.

— Товарищ капитан, не томи! В чем там дело?

Карнаухов почти не взволновался: слишком не вязалось это с его старшим сыном Викентием. Егор — другое дело. Тот был вспыльчив, как уголек, мог при случае влипнуть в какую–нибудь историю, пошебур- шить. Очень мог, а Викентий не мог — пороху нехва* тит. Он и пьяный не напивался, это уж так, к слову пришлось.

— Не телефонный вовсе разговор, Николай Егорович. Вы бы заглянули к нам. Не ко мне лично, а в следственный отдел. Но я там буду, как же… Мне самому, понимаешь ли, любопытно, в чем дело.

Карнаухов вскипел.

— Так вы из любопытства теперь людей хватаете? Или как?

— Погоди, товарищ Карнаухов, не горячись. Ошибка если вышла — мы извинимся, как же иначе. Бывают у нас ошибки — извиняемся иногда. Поверишь ли, нет, и стружку с нас самих тоже сымают. Живая работа у нас, очень живая и щекотливая. Всяко бывает, скрывать от тебя не стану. С людьми работа. Иногда думаешь жулик, а он, этот жулик, честнейший человек, только что без крыльев — а так вполне ангел. Но чаще почему–то наоборот. Снаружи ангел, а внутри, понимаешь ли, грязь, как в конюшне у нерадивого хозяина.