«Он околдовал меня, — думала Наташа, — и взял меня в плен. Теперь я его раба и должна служить ему честно, исполнять все его прихоти. Что поделаешь, если у меня злой хозяин. Раба не выбирает себе господина. Могло быть и хуже. Я могла попасть в услужение к пьянице и садисту, а мой господин бывает добр, хотя и редко… Знать уж мне на роду было написано стать рабой, что теперь вспоминать о девичьем достоинстве и плакать. Надо хорошо и честно служить ему, и тогда со временем в награду за все он даст мне волю… А когда он даст мне волю и скажет: «Иди, милая Наташа, на все четыре стороны», — я останусь и буду служить ему добровольно, потому что зачем мне воля и зачем мне достоинство, если его не будет рядом».

Вряд ли Афиноген догадывался о Наташином настроении, с ним она была строга и рьяно деспотична.

Наташа забросила учебники и давно перестала строить мало–мальски реальные планы. У нее появилась назойливая привычка целыми часами выговаривать и мусолить в голове какую–нибудь одну бессмысленную фразу или слово.

«Если бы, если бы, если бы…» — бубнила она на все лады. В другой раз: «Любовь такая штука, что в ней легко пропасть… Любовь такая штука, что…» — сто, двести раз, с перерывами, когда ей приходилось вести нормальные разговоры, отвечать на вопросы, потом опять: «Любовь такая штука…» — без конца.

Заболевание любовью мало кого не делало полубезумным и мало кому приносило продолжительную радость. Любопытно другое, как Наташа ухитрялась скрывать свое состояние: родители, подруги, сам Афи- ноген — все были уверены, что она спокойна, безмятежна, довольна собой и собирается в августе ехать в Москву на экзамены.

Позвонила Света Дорошевич:

— Ты одна, Натка?

— Одна… Скоро папа придет, а мама задержится. Она на собрании.

— Все?

— А что?

— То, что очень ты стала болтушкой. Тут такие события грянули, а мы с тобой ушами хлопаем.

Наташино сердечко на всякий случай екнуло.

— Какие события?

— Не телефойный разговор… Сейчас прибегу.

Светка влетела растрепанная, жахнула дверью так, что лампочка закачалась на потолке.

— Вику арестовали, Егоркина брата. Повели в милицию. Я сама видела… Со мной был этот сопливый мальчишка, папенькин сынок Мишка Кремнев. Ух, какой заяц 1 Нет, чтобы отбить Вику у милиционера, так он меня удержал, трус!

— Опомнись, Светик. Приди в себя. Как отбить, кого?

— Так и отбить, как Павел Корчагин Жухрая. Выскочить и отбить внезапно.

— Ты что, тронулась?

Света схватила подругу за руку и утащила в самый дальний угол квартиры и под кровать заглянула для конспирации.

— Я знаю, за что его арестовали, Натка, знаю! Это такая тайна смертельная. Тебе одной открою. У него была любовница… Помнишь, приезжая женщина ходила, я тебе показывала, в жутком зеленом парике. Мы еще гадали, кто такая. Это к нему, к Вике приезжала. Поняла? У него была связь с этой женщиной, актрисой. Она к нему приезжала из Москвы на выходные. А в Москве–то у нее семья.

— Его арестовали за то, что у него была любовница? Ха–ха. Не смеши.

— Ты что, не понимаешь? Дурочкой совсем заделалась или прикидываешься?

— Что я, интересно, должна понимать?

Светка оглянулась на шкаф и сказала, выкатив в поддельном ужасе глаза:

— Он ее убил. В гостинице.

Светка кипела от восторга. На курносом носу капля пота. Наташа возмутилась.

— Что ты мелешь, Светка? Откуда ты все это сообразила? Господи, какая чепуха… Тебе пора замуж, дорогая подружка.

Светка поскучнела, расстроилась.

— Может, я и ошиблась, Натали. Зато как красиво, представляешь. Убил, чтобы никому не досталась. Ты замечала, какие у Викентия бывают глаза, когда он на тебя смотрит? Нет? Это глаза обреченного человека, с такими глазами люди ради любви готовы на все, и на преступление.

— По–моему, Викентий Карнаухов просто мужчина с запоздалым развитием. Афиноген говорит, что это теперь социальное явление, с которым врачи не знают, как справиться. Мужчины боятся женщин, боятся темноты, боятся работать… Афиноген думает, эго от радиации.

Света сказала:

— Дай чего–нибудь попить!

Наташа принесла подруге стакан яблочного сока. Света произнесла из живота, подражая адскому духу из кинофильма про Синдбада.

— Ты, Наталья, дитя. Для тебя на свете существует только твой Афиноген и вон те учебники. — Она пренебрежительно ткнула пальчиком в сторону этажерки. — Скажи, дитя, может ли Афиноген тебя убить в порыве страсти? Способен ли он на этот прекрасный шаг?

Наташа замешкалась с ответом.

— Я думаю — да. Он способен… Я хотела бы так думать. Пусть он убьет меня, я готова… Пусть.