А над Феклушей закачались еловые лапы, запахло хвоёй, и вдруг стало тепло и спокойно.

Она лежала на чём-то мягком, похрустывавшем от малейшего движения. А Он был где-то рядом, невидимый, не издававший не звука.

— Маменька тебя видела, — шепнула Феклуша.

Он промолчал.

— А ещё в деревне говорят… — она запнулась. — Говорят, что если девушка с собачьим богом согрешит, — то в аду две собаки ей будут вечно руки грызть.

Она помолчала.

— Мясо сгрызут, и отходят. Ждут, пока новое нарастёт. А как нарастёт — снова кидаются. И грызут, грызут…

Голос прервался. Но тут же она ощутила его тёплую ладонь на своем лбу. Прикосновение успокаивало.

— Зачем же вы меня сюда звали? — спросил он.

— Звали? — удивилась она, и тут же сама догадалась. — Так это дед Суходрев сказал, что никто, кроме тебя, от коровьей чумы не спасёт. Дед много чего знал. У него в лесу даже своя келья была, он ходил туда молиться. И однажды сказал, что никто не поможет: я-де жертву самому Власию приносил, умаливал, — но и Власий не смог чуму прогнать. Надо-де собачьего бога звать. Он последний из скотьих богов жив остался. И "жив огонь" добыть поможет. Ты ведь помог?..

Он не ответил. Да она и не ждала ответа.

— Мне барина жалко очень. Он такой добрый. Давеча конфект городских через горничную передал. А тут иду по деревне — а мне староста навстречу. А староста у нас правильный, но сердитый. Суёт мне в руки свёрток. И говорит тихо: "Это тебе от барина. Если стыда нет — носи. А только я бы и родной дочери не посоветовал". Я в овин забежала, развернула — а там шаль белая, с узорочьем по краю… Я её обратно завернула, да там, под сеном, и закопала.

Ей было спокойно и хорошо.

— А ещё барин обещал меня в ученье отдать, в город увезти.

Она вздохнула. Его ласковые руки касались её губ, щёк, глаз.

— Ох, — вдруг сказала она. — Я ж теперь совсем некрасивая! Глаз набок стал глядеть!..

И тогда он поцеловал её в больной глаз и шёпотом сказал:

— Я ещё не встречал таких красивых, как ты. Впервые встретил — за тысячи лет.

* * *

Утром, за завтраком, Пётр вдруг сказал с расстановкой:

— А на деревне-то у нас — озорничают.

— Что такое? — спросил Григорий Тимофеевич, откладывая нож и вилку.

— У Захаровых кто-то ночью ворота дёгтем вымазал.

Григорий Тимофеевич потемнел.

— Парни, говорю, озоруют, — как бы ничего не замечая, продолжал Пётр Ефимыч. — Девка-то у Ивана, Феклуша, — с норовом, всех парней отвадила. Вот они и отомстили.

— Да за что же? — чуть не вскрикнул Григорий Тимофеевич.

Пётр Ефимыч оторвался от еды, поглядел на дядю, лукаво сощурил глаза.

— Может, и не за что. Так, из озорства просто. А может, и был грех какой… Тёмный у нас народ!

Григорий Тимофеевич молча, отрешённо глядел на него.

— Иван теперь Феклушу на конюшне вожжами охаживает. По-отцовски учит, значит.

Зазвенело вдруг: это Григорий Тимофеевич отбросил вилку. Потом сорвал салфетку, отбросил полотенце, лежавшее на коленях.

— Что с тобой, Григорий? — спросила Аглаша.

Спросила не заботливо — почти строго. Имя Феклуши ей уже было знакомо. Дворовые шептались, а горничная докладывала. Григорий Тимофеевич-де дохтура нарочно для Феклуши из Волжского вызывал. Говорят, подарки ей дарит.

Григорий Тимофеевич быстро взглянул на жену, пробормотал:

— Прости, Аглаша, — и быстро вышел из столовой.

Аглая уронила вилку.

Пётр Ефимыч сидел смущённый, опустив голову.

Аглая вызывающе спросила:

— Ну, Пётр Ефимыч, какие ещё новости на деревне? Уж не стесняйтесь, продолжайте, коли начали. А то мне тут одной без новостей скучно, — хоть волком вой.

* * *

Григорий Тимофеевич не жалел коня. Ледяная дорога звенела под копытами, грязная ледяная крошка летела в стороны. Встречные крестьяне поспешно отворачивали телеги в сторону, пешие — не успевали снять шапки.

На всём скаку барин подлетел к измазанным чёрными кляксами и полосами, похожими на кресты, воротам Захаровых. Спешился, открыл ворота, вошёл во двор.

Хозяйка стояла на крыльце. При виде барина взмахнула руками:

— Ах, батюшки! Грех-то какой! Феклуша-то наша, Григорь Тимофеич…

— Где Иван? — прервал её Григорий Тимофеевич.

Иван появился позади жены, отпихнул её, встал вызывающе, — одна нога вперёд.

— Грех замолить можно, — сказал жене, будто и не замечал барина. — А со стыдом теперь так всю жизнь и жить. И помирать с ним будем.