— Иван, где Феклуша? — спросил Григорий Тимофеевич, почти перебивая хозяина.

Иван потемнел, глаза сверкнули.

— А тебе, барин, какое до девки моей дело? Или то же самое, молодое?

Григорий не сдержался, дотянулся, хлестнул Ивана плёткой по лицу. Шапка слетела с него, жена ахнула и юркнула в избу.

— Почему шапку не снимаешь перед барином? — закричал, теряя всякое терпение, Григорий Тимофеевич.

Иван утёрся рукавом армяка, надетого внакидку. Поднял с земли шапку.

— А скоро кончится ваша барская власть, — с ненавистью сказал Иван. — Не такие уж мы тёмные. Слыхали кое-что, и грамоту знаем. В столице указ готовится — свобода, значит. И вот тогда уж, барин, заместо поклона, я тебе вот что покажу.

И Иван протянул Григорию Тимофеевичу здоровенный красный кулак.

Григорий Тимофеевич побледнел, как полотно, взмахнул непроизвольно плетью, но огромным усилием воли сдержал себя. Опустил руку.

— Где Феклуша? — спросил угрюмо, не глядя на Ивана.

Иван молчал, но из избы выглянул Федька и крикнул:

— Тятька в подполье её спрятал!

— Цыц! — рявкнул хозяин, и Федькина физиономия, вытянувшись от испуга, тут же исчезла.

— За что? — хриплым голосом спросил Григорий Тимофеевич.

Иван хмуро взглянул на него.

— А тебе, барин, должно, об этом лучше знать.

Кусая губы, Григорий Тимофеевич с усилием сказал:

— Но я действительно не знаю.

Из избы донёсся слегка визгливый голос жены:

— Ну, расписал: "не зна-аю"! А кто подарки дарил, знает?

— Ч-чёрт, — ругнулся Григорий Тимофеевич сквозь зубы.

Обернулся. В ворота степенно вошёл староста.

— Грех, барин, на подворье чёрта поминать, — сказал он.

— А звериному богу молиться не грех? — сквозь зубы спросил барин.

Староста промолчал.

— Вот что, — Григорий Тимофеевич снова повернулся к Ивану. — Ты выпусти Феклушу. Слово тебе даю, — вот, при Демьяне Макарыче, — нету со мной у Феклуши греха.

— Ска-азывай! — донёсся из избы все тот же визгливый женский голос.

Иван внезапно рявкнул:

— Молчи, дура! — и ногой захлопнул позади себя дверь.

Глядел на барина исподлобья, на лице его попеременно отражались злоба и сомнение.

— Выпусти Феклушу, — повторил Григорий Тимофеевич. — Ну, я тебя прошу.

Староста вдруг как-то странно закряхтел и отвёл глаза.

— Моя дочь — моя и воля! — сказал Иван.

Демьян снова странно закряхтел и не слишком уверенно сказал:

— Нет, Иван, тут ты не прав, пожалуй. Мы пока ещё люди господские.

Иван промолчал.

— Пороть надо не Феклушу, а тех, кто ворота дёгтем мазал, — сказал Григорий Тимофеевич. — Вот у кого стыда-то нет… Да и ума, видимо, тоже.

Перехватил плётку. Ударил ею о ладонь.

— Ну, вот что, Иван, не шутя говорю: не выпустишь девку, заморишь, — по закону, в каторгу пойдёшь.

Он быстро вышел, прыгнул в седло, и поскакал в сторону имения.

Демьян с Иваном вышли за ворота, глядели вслед.

С низкого тёмного неба посыпалась белая крошка, задул пронзительный холодный ветер. В ветвях придорожных ив закаркали вороны.

— И то, Иван, — миролюбиво сказал староста. — Ни к чему девку губить. Может, и не было греха, а парни от зависти, да по злобе созоровали.

Иван поднял на Демьяна мутные глаза.

Сказал твёрдо, как отрубил:

— Был у неё грех. Сама созналась…

Демьян очумело уставился на Ивана. Наконец, сообразив что-то, тихо ахнул:

— С барином?

Иван криво усмехнулся, запахивая армяк. Сказал загадочно, пословицей:

— Сказал бы словечко, — да волк недалечко…

* * *

Григорий Тимофеевич поскакал не прямо в имение, наезженной дорогой, а свернул в лес, поехал по тропинке, чтобы успокоиться.

Постукивали копыта. На ветвях, нахохлившись, дремали вороны.

Григорий Тимофеевич ничего не замечал, погружённый в свои думы.

Да, Феклуша сильно изменилась в последнее время. Кажется, и подарки её не радовали. И на улице она появлялась редко, а на девичьи вечера и вовсе ходить перестала. Пётр Ефимыч это тоже заметил, и сказал как-то, что одной красавицей на Руси стало меньше.