— А он вернулся! — Алёнка рассердилась на себя — из глаз едва не брызнули слёзы. Она даже топнула ногой.

— Ну, так какой базар! Спрячу, конечно.

— Где?

— Ну, у цыган и спрячу. Алёшку попрошу — старшего цыганёнка ихнего. Он паренёк добрый, надёжный. Не продаст.

— А где он его спрячет?

Рупь-Пятнадцать снова присвистнул — на этот раз не без самодовольства.

— Да у них двор какой — видела? Как три ваших. Они ж две развалюхи соседние купили, и из двух один участок сделали. А там сараев, стаек, погребов — немерено. У них и тайные норы выкопаны. Они там деньги хранят и разное барахло, которое наркоманы приносят — телевизоры там, видики, камеры, — ну, всякую такую халабуду. За дозу всё, что хочешь, тащат. Даже мамкины шубы.

Рупь-Пятнадцать и дальше продолжал бы говорить, но Алёнка внезапно погрозила ему пальцем. Рупь-Пятнадцать мгновенно закрыл рот.

Мимо них, пошатываясь, прошёл прохожий, — бывший военный, который жил в конце переулка, почти у самого переезда.

Когда он скрылся из глаз, Рупь-Пятнадцать нагнулся к Алёнке и они начали шептаться.

* * *

— Завтра в садик пойдешь, — сказала неожиданно баба, когда Алёнка вернулась.

— Почему? — удивилась Алёнка.

— А потому, что хватит дома сидеть. И так почти три недели просидела.

— Я же болела.

— Что болела — это ладно. А теперь не болеешь. С ребятишками там хоть поиграешь, а то всё с бабой да с Андреем, женихом своим. Да ещё с собакой вот…

Алёнка чуть не расплакалась. Нахмурясь, сидела за столом. Неохотно грызла карамельку.

По радио начали передавать новые распоряжения председателя комиссии по ЧС Владимира Густых. Баба сделала погромче.

— В целях безопасности, — говорил диктор, — распоряжением комиссии по ЧС на весь период чрезвычайного положения в лечебных учреждениях всех видов собственности, детских дошкольных учреждениях, учреждениях образования вводится карантин. На время карантина детям до 14 лет запрещено появляться на улице после пяти часов вечера без сопровождения взрослых. Взрослым — после одиннадцати часов. В городе организовано круглосуточное патрулирование, особенно в отдалённых районах. Патрули будут усилены за счет спецподразделений УФСБ, УВД, УИНа, Службы судебных приставов, налоговой полиции, воинских частей Томского гарнизона. Все здания государственной власти, промышленные объекты, вокзалы и другие общественно значимые, или представляющие потенциальную угрозу объекты, а также муниципальный и частный общественный транспорт берутся под круглосуточную охрану. На особый режим переведены все частные охранные структуры…

— Ур-ра, значит, я в садик не пойду!! — закричала Алёнка и бросилась обнимать бабу.

* * *

Ночью, когда Алёнка уже спала, баба тихонько вошла к ней в комнатку. Постояла, подперев щёку рукой и глядя на спящую внучку. Поправила одеяло. Ещё постояла. Потом вытерла слезу и тихо вернулась на кухню.

* * *

В четыре часа утра в окно осторожно стукнули. Алёнка уже не спала — ждала.

Был самый тёмный, мёртвый час суток. Алёнка тихо оделась, вышла на кухню, ощупью пробралась к двери. Открывала её долго-долго, сантиметр за сантиметром, боясь, что дверь скрипнет.

Не скрипнула. Так же осторожно Аленка прикрыла её, прислушиваясь к мерному похрапыванию бабы. В сенях накинула куртку, влезла в валенки и вышла во двор. В переулке, за палисадником, маячила высокая тощая фигура. Это был цыганёнок Алёшка, паренёк лет тринадцати. На нём была модная лёгкая куртка, распахнутая на груди, джинсы заправлены в красные полусапожки на высоком каблуке. Непокрытая курчавая голова серебрилась в свете дальнего фонаря.

Алёнка, боясь скрипнуть, медленно приоткрыла железные ворота.

— Где собака? — без предисловий спросил Алёшка.

— Сейчас приведу, подожди!

Алёнка побежала в стайку. Тарзан сразу же проснулся, хотел тявкнуть, но Алёнка сжала ему челюсти, зашипела в ухо:

— Тихо! Молчи! Ни звука, понял? Сейчас пойдёшь с Алёшкой и спрячешься, где он велит. И молчи, молчи! А то я тебе пасть тряпкой замотаю.

Тарзан глядел умными глазами, слушал, приподняв одно ухо.

— Я тебя потом назад заберу. Понял? Жди, я заберу!

Она надела ошейник, взялась за него, и повела Тарзана к воротам. Тарзан заупрямился было, но Алёнка шикнула на него, и он смирился.

Алёшку Тарзан сразу признал, и даже позволил ему почесать себя за ухом.

Втроём они двинулись по переулку, держась обочины, к цыганскому дому.

В доме в одном из окон горел свет. Алёшка сказал:

— Ну, давайте, попрощайтесь. Я его так укрою — никто не узнает, даже отец.

— Иди с Алёшкой, Тарзан! — сказала Алёнка, чмокнула собаку в лоб. — Слушайся его. Он теперь твой хозяин. Хозяин, ты понял?.. Ну, иди! А я тебя скоро заберу. Жди.

Эти слова подействовали магически. Тарзан позволил Алёшке взять себя за ошейник и увести. В воротах пёс обернулся, бросил прощальный взгляд на Алёнку, издал непонятный короткий звук.

Ворота закрылись; было слышно, как Алёшка запирает многочисленные замки и задвигает засов.

И стало тихо. Мёртво и тихо.

Спало все вокруг — дома, деревья, и даже звёзды. Весь мир спал; и всё, что сейчас происходило, — это были только его сны.

Алёнка постояла ещё немного, пока холод не пробрал её до самых костей, повернулась. И быстро зашагала домой.

Вошла без скрипа, разделась в темноте, юркнула в остывшую постель.

И сама себе удивилась: надо же! А ведь ещё совсем недавно панически, до слёз боялась одиночества и темноты!